Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров
— Молодо? Подросток?
— Нет. Молодой мужчина. Крепкий.
— Жаль, — тихо проговорил Мюллер, словно перед его носом закрывался желанный магазин. — Подростков у меня ещё не было.
Шмидт покосился на него и промолчал.
Спустились в цоколь. Пол здесь был гулкий, холодный. Цоколь не отапливали, дрова берегли для верхних комнат, а для пленников, которых тут держали, никто не собирался стараться. У одной из дверей, обитой железом, стояли сразу двое часовых, и Шмидт кивнул на эту дверь:
— Мы пришли.
— Хорошая температура здесь у вас, — поежился фельдфебель, потянув носом. — Для работы самая подходящая. И для сохранности тела подходящая.
— Тела? — переспросил Шмидт.
— Когда я закончу, вы же не собираетесь закапывать его сразу. Неужели не подумали? Тело надо выставить, герр майор, на общее обозрение. — Мюллер посмотрел на него с лёгким удивлением. — Как вы вообще работаете здесь с местным населением? Устрашение, демонстрация силы. Вы читали приказ фон Рейхенау о поведении войск на Востоке? А памятку по устрашению населения на занятых территориях, которую рассылали вслед за ним?
Шмидт неопределённо повёл плечом, и фельдфебель принялся излагать.
— Пункт первый: всякое сопротивление подавляется немедленно и несоразмерно, чтобы у населения не возникло и мысли о его повторении. Пункт второй: казни за помощь партизанам и диверсантам предписывается производить публично, при согнанных жителях, тела не убирать трое суток, а объявление о причине казни вывешивать на русском языке. Пункт третий: за каждого убитого немецкого солдата отвечает община, из которой берутся заложники, и число их устанавливает командование. Пункт четвёртый: жалость к населению есть слабость, которая оплачивается немецкой кровью.
— Да, да… — заверил Шмидт, — я где-то это слышал…
— Цель у всего этого одна, — заключил Мюллер. — Подавить мысль о сопротивлении прежде, чем она родится. И это не жестокость, как может показаться, господин майор. Это настоящая экономия немецкой крови.
— Я боевой офицер, фельдфебель. — Шмидт заговорил чуть резче. — Моё место на передовой. Полковник Лангенау поручил мне некоторые административные обязанности, вот и всё.
— Понимаю. Вы не любите бумаг. Вам бы в атаку.
— Совершенно верно.
— Тогда послушайте, что я скажу вам, раз уж эти обязанности пока что на вас. Тело не закапывайте и не выбрасывайте. Я сделаю его таким, чтобы его можно будет выставить на обозрение, словно на ярмарке куклу, и поверьте, это подействует лучше любых угроз и объявлений.
— Приму к сведению, — сухо сказал майор, а потом повернулся к конвойным и приказал: — Открыть дверь.
Один часовой загремел ключом в замке. Второй отступил на несколько шагов и вскинул карабин, разрывая дистанцию между дверью и своим оружием. Шмидт положил руку на кобуру и расстегнул клапан. Мюллер прищелкнул языком, подметив всё это. Боялись они пленного. Значит, будет интересно.
Дверь распахнулась. Майор шагнул было к порогу, но фельдфебель придержал его за локоть.
— А вы куда?
— Как это куда? На допрос.
— Извините, господин майор. Я работаю один.
— Как вы можете один? — Шмидт начал раздражаться. — Этот задержанный под моей ответственностью, и я…
— Нет-нет, герр гауптман. Так будет лучше. — Мюллер говорил теперь слишком спокойно, как с ребенком, терпеливо. — Лучше и надежнее. Психологически, конечно. Когда в камере есть кто-то, кроме меня, пленный ищет в нём поддержки и держится дольше. А когда мы вдвоём, он понимает, что никого больше нет. Только он и тот, кого называют Мясником. Вам ведь нужен результат сегодня? Ну, вот вы и получите, изложу в подробностях в рапорте. Переводчик мне тоже не нужен.
— Но… я не знаю… — Майор подбирал слова.
— Доверьтесь мне, герр майор. У меня большой опыт в таких делах. И всегда лучше, когда можно всё организовать по старым проверенным правилам. Не так ли?
— Хорошо… Как скажете… но я буду за дверью. Если что.
— Как вам угодно.
Мюллер кивнул, подтянул к груди свой потертый кожаный чемодан и вошёл. Дверь за ним закрылась.
В камере он поставил чемодан на пол, расстегнул его и достал большой электрический фонарь на батарейках. Включил его и поставил на пол, так что свет лёг на сырые стены.
В углу, на соломе, сидел русский пленный. Голова его была опущена, руки связаны перед собой, а на лице и на гимнастерке засохла кровь.
— Ну что же ты не встречаешь меня, друг мой? — сказал вошедший по-русски, с сильным акцентом.
Ванька вскинулся. Голос этот он знал.
Он вглядывался, щурясь на свет, потом подался на коленях вперёд, ближе к фонарю, и лицо его переменилось.
— Ты⁈ — выдохнул он. — Якорь мне в глотку… Ты⁈ Как ты сюда проник? Надеюсь, ты не узник, как и я?
— Нет, Иван. — Человек в форме фельдфебеля приложил палец к губам. — Я пришёл тебя спасти.
* * *
План по спасению Ваньки был рискованным с самого начала, но другого у меня не было. За то время, что я ходил по Сталинграду, диверсионная группа дома Потапова, в ходе вылазок частенько ликвидировавшая немцев, накопила немало трофеев — и это были не только немецкое оружие и боеприпасы. Одежда с убитых тоже шла в дело. Шинели стелили на нары и вешали на оконные проёмы, чтобы не задувало, потому что холода уже подступали, а стёкол в доме не осталось ни одного. Шло в дело и то, что можно было носить незаметно, под своей формой. Вязаные фуфайки да шарфы, перчатки и тёплые носки, а бывало, и фланелевые рубахи. Больше всего ценились немецкие сапоги из добротной крепкой кожи. Правда, тёплых вещей у убитых находилось немного, по пальцам счесть. Зимнее обмундирование до немецкой передовой пока не доходило, и вряд ли дойдет, и вязаные вещи попадались редко, а были они по большей части домашние, присланные из Германии матерями и жёнами.
Несколько комплектов немецкой формы попались в идеальном состоянии: без пулевых дыр, без порезов от финки Лешего, без пятен крови. Эти комплекты Пьетро Морелли тщательно отобрал и вычистил, разобрал по размерам и сложил в ящики. А ящики назвал гардеробом Лупо Маннаро.