Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Пьетро тем временем уже занимался водителем: выволок его из машины на землю, придавил сапогом и обыскал, быстро, а перед этим для острастки ткнул пару раз стволом автомата под рёбра. Делал он это привычно, обыскивать лежащих врагов ему приходилось много раз, только прежние не дышали, а этот был пока живой

— Друг мой, — сказал я ему, когда он закончил с шофером. — Ты понимаешь, что тебе предстоит? Изображать этого… — я кивнул на распластанного Мюллера, в это время тщетно пытаясь отыскать слово, которое было бы ему понятно. — Садиста, палача… Сумеешь?

Пьетро был серьёзен как никогда.

— Ради товарища Ивана я пойду на любой риск. Я обязан ему жизнью.

— Добро. Рисковать будем с умом, — сказал я. — Проникнуть мало. Надо ещё выйти. Но у меня есть мысль, как это сделать.

— А если его там знают в лицо? — Пьетро кивнул на Мюллера.

— А это спросим у того, кто знает.

И водитель, стуча зубами, выложил нам всё. В дом Лангенау этого Мюллера вызвали впервые, прежде он тут не бывал, а сам Вилли возил его третий день по поручению комендатуры. Говорит ли Мюллер по-русски? Говорит, и говорит как русский немец. Пьетро тем временем перебирал бумаги из планшета. Предписание «прибыть в распоряжение штурмовой группы» без единой отметки о прежних визитах, солдатская книжка. Бумаги сходились с рассказом Вилли слово в слово. Знали здесь Мясника, но только по имени и по его славе. В лицо его в этом командном пункте не должен никто опознать.

Я подошёл к водителю. Тот так и стоял на коленях, где его оставил Пьетро, и, едва моя рука легла ему на плечо, осел под ней еще больше и замотал головой. Потом полез в нагрудный карман, вытащил фотографию и стал тыкать ею мне чуть не в нос, бормоча одно и то же слово. Там была какая-то женщина — то ли мать, то ли жена. Я не разглядел, да и не пытался.

— Говорит, мать, — перевёл Пьетро, не дожидаясь вопроса. — Говорит, он у неё один.

Я всё же мельком посмотрел на фото. Наверное, у Мюллера тоже была мать. Может даже быть, что её фото он возил с собой. Но стоило бы из-за этого жалеть мучителя?

Этот же малый сидел за баранкой, так что…

— Переведи ему, — сказал я Пьетро, кивнув на Вилли. — Хочет жить, пусть помогает. Водителя в штабе знают в лицо, а Мясника вряд ли кто-то там видел. Он нас повезёт.

Пьетро перевёл, и Вилли закивал. Я смотрел на него и понимал, что вот он, самый ненадёжный узел всего плана. А заменить его мы не могли.

— И вот ещё что, Петруха. — Я отвёл Пьетро в сторону. — Самое главное. Ты должен убедить их, что с Ванькой ты работаешь один. Наедине. Иначе ничего не выйдет. Как ты это сделаешь, придумай сам, ты у нас артист. Обыщут тебя там или нет, я не знаю, не в курсе их порядков. Так что, если оружие у тебя заберут у входа, должно остаться хоть что-нибудь.

— Останется. — Пьетро вытащил из-за пазухи маленький пистолет, трофейный «вальтер», плоский и короткий. — И нож припрячу.

Он сунул пистолет за голенище и потопал ногой, проверяя:

— Не видно?

— Все хорошо.

Когда снимали форму с Мюллера, он вдруг очнулся. И первым, что увидел, была финка Лешего в нескольких сантиметрах от лица. Дальше произошло то, чего я, признаться, не ждал от человека при его ремесле. Мясник из Гамбурга заскулил. Он хныкал и хрюкал разбитым носом, сучил ногами и что-то частил по-немецки, и Пьетро, не отрываясь от пуговиц, перевёл с презрением: просит, мол, не убивать, обещает всё рассказать и помогать. Леший, не меняясь в лице, пнул его сапогом в челюсть, и скулёж перешёл в мычание. Стащили мы с него всё, до нательного белья, и скоро он лежал на дороге белый, дрожащий, и всё пытался прикрыть руками живот, будто ждал ножа именно туда.

— Кончу по-тихому, — сказал Леший, глядя на него сверху. — Только не тут. Крови на дороге быть не должно, следующая машина-то не слепая. Утащу его к тем троим.

Он кивнул на развалины за дорогой. Там лежали унтер и двое солдат полевой жандармерии, расчёт этого самого поста, снятый нами накануне ночью. Леший ухватил Мюллера за волосы, поднял, как мешок, и поволок туда.

Пока его не было, Пьетро быстренько переоделся, и теперь посреди дороги стоял фельдфебель, прикомандированный к тайной полевой полиции, с ленточками в петлице и кожаным чемоданом у ног.

— Ну вылитый фриц, — кивнул я. — Чем не Мясник из Гамбурга.

Леший вернулся минут через десять, вытирая финку о тряпицу.

— Добил? — спросил я.

— Почти… — он спрятал финку за голенище. — Помрёт скоро. И смерть у него будет непростая.

— Ты что, оставил его живым?

— Сотню порезов нанёс. Неглубоких. Он теперь кровью изойдёт, а кричать не сможет, я позаботился.

— А если не изойдёт? — уточнил я.

— Тогда ему же хуже. — Леший посмотрел на меня спокойными глазами. — Будет его бросать то в жар, то в холод, а потом всё равно сгниёт заживо, среди тех же трупов. Нож я макал в сталинградскую кровь.

— Какую?

— Трупную…

Я помолчал, потому что жестоко это было, что говорить. Только жалости к Мяснику во мне не было ни капли.

— Заслужил, — сказал Леший, будто прочёл это по моему лицу. — Эта паскуда заслужила больше. Куда больше, Скрипач. Столько мук у меня для него не нашлось.

Я только только кивнул, потому что возразить было нечего, да и не надо было.

А потом поправил каску, сел на заднее сиденье кюбельвагена и упёр ствол парабеллума в спинку водительского сиденья, ровно туда, где был позвоночник Вилли. Шофер это почувствовал и глотнул воздуху. Пьетро занял место рядом с ним, поставил чемодан в ноги и поглядел на меня через плечо. Лицо у него было на удивление спокойное, даже чуть скучающее, будто у человека, который едет на привычную работу.

— Аванти, пополо, — сказал он одними губами.

Шлагбаум подняли. Вилли вёл машину, вцепившись в руль, и на каждом ухабе я чувствовал, как каменеет его спина. Миновали первый поворот, потом