Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров
— Придёт час, товарищи, и гардероб нам пригодится, — приговаривал Пьетро на ломаном и одновременно чрезмерно старательном русском и поднимал палец. — Врага не всегда бьют в лоб. Иногда его надо бить скрытно, в его же обличье. Аванти, пополо!
«Аванти, пополо», то есть «вперёд, народ», было его любимым выражением. Это слова из припева песни, которую его товарищи пели в Турине на свой страх и риск. Ванька, пока был еще в доме, дразнил его «аванпополом», а Пьетро только улыбался.
И вот час гардероба пришёл.
Вот так просто ворваться в дом Лангенау или взять его нахрапом было нельзя. Значит, надо было проникнуть в него через немцев, перехватить связного или офицера, что едет в штаб, и войти под его прикрытием, а там — там уж как пойдёт. Для этого требовалась засада, и засаду я задумал тоже наглую. Решили нападать не в развалинах, а на самом виду, на дороге.
Я рассчитывал управиться за день, ведь ночью по этой дороге никто не ездил, и засаду выставили на рассвете, обрядившись в немецкий гардеробчик. Если бы нас взяли в этой форме, про лагерь для военнопленных можно было даже и не думать. И это понимал каждый.
Переодевались мы до вылазки в подвале, при свете карбидной лампы, и весь гардероб лупо маннаро пошёл в ход. Пьетро выдавал каждому его комплект, как каптенармус, и осматривал каждого, будто перед смотром, и оторванную пуговицу заставил пришить. Когда дошло до Лешего, Пьетро долго глядел ему в лицо, потом вздохнул и сказал одно слово:
— Повязка.
— Чего? — насторожился Леший.
— Замотаем тебе бинтами половину лица, — пояснил я. — Через челюсть и висок. Осколком, вроде как, посекло.
— Это с какой стати?
— Лицо у тебя слишком… русское.
Алия забинтовала Лешего, а он сидел, скрипел зубами и всё ругался сквозь бинт, что вот, мол, рожей он не вышел. Когда она закончила, из-под повязки торчали злой глаз да половина небритой скулы, и даже Коровин, посмотрев, одобрил. Уже не похоже на Рязань.
Решено было найти и занять пост на дороге к штабному району, примерно в километре от особняка Лангенау.
Вышли затемно, через трубу. Отыскали подходящий шлагбаум с мешком-противовесом, рядом ещё торчала полусгоревшая будка из досок, развалины примыкали впритык — не объедешь, подходящее место. Караул из полевой жандармерии — унтер и двое солдат. Расчёт самого поста сняли до рассвета и без единого выстрела. Леший с Пьетро подобрались к будке с тыла и сделали всё ножами, а тела мы оттащили в развалины за дорогой. Бляха на цепи и форма унтера достались Пьетро с плеча жандарма, остальным хватило гардеробчика лупо. Когда небо над развалинами начало сереть, у шлагбаума уже стоял новый расчёт.
В развалинах по обе стороны дороги залегли наши снайперы. Алие я отдал левую сторону и сторону водителя всякой приближающейся машины, что встанет у шлагбаума. Гришке досталась правая сторона и, соответственно, пассажиры. Саян с трёхлинейкой, по-прежнему без всякой оптики, лёг дальше всех, на подъёме, и держал дорогу за нашими спинами. Если бы к посту подошла вторая машина, он должен был встретить её первым. Каждый держал свой сектор, и любого, кто вздумал бы у шлагбаума схватиться за оружие, три снайперских пули вмиг бы утихомирили.
Основная же роль досталась Пьетро. В форме унтер-офицера полевой жандармерии, с бляхой на цепи, он должен был останавливать машины, проверять документы и разговаривать, а главное, приглядываться: кто едет, куда и насколько этот человек нам подходит.
Рядовых изображали я и Леший с замотанной головой. По-немецки он, конечно, ни в зуб ногой. Расчёт на то, что раненый солдат имеет право молчать или, на худой конец, мычать. Сам я по-немецки уже кое-что понимал и пару команд выговаривал сносно, чтобы хоть издали сойти за своего. На разговор меня бы не хватило.
Первую машину, грузовик со снарядными ящиками, Пьетро проверил и пропустил. Двое солдат в кабине, один в кузове, маршрут к позициям. Такая машина нам ничего не давала, и шум из-за неё поднимать не стоило. Грузовик ушёл, водитель его на прощание помахал Пьетро рукой, и Леший под бинтами выругался и плюнул вслед. Вторым же подкатил кюбельваген.
За рулём сидел бледный и хмурый молодой рядовой, а рядом с ним фельдфебель с кожаным чемоданом в ногах.
И Пьетро начал.
За время пребывания в Доме Потапова он изрядно подтянул свой немецкий. Его постоянно привлекали, как переводчика в штабе полка. Итальянец, после допросов, просил дать ему возможности дополнительно «пообщаться» с пленными, улучшая свое произношения и искореняя акцент. И последний допрашиваемый «язык» заверил, что южного акцента у Пьетро почти нет. И теперь наш интернациональный друг остановил кюбельваген.
Такой бдительности, такого занудства, такой трепетности к пропускному режиму я не видел ни у одного немца. Задача у него была непростая: разговорить визитеров, но не вызвать подозрений. Он не повышал голоса и не отступал ни на шаг, и я видел, как Леший за его спиной начинает тихо звереть: рука урки сама ползла к финке, и по тому его глазу, что выглядывал из бинтов, было ясно, что он охотно уработал бы обоих прямо сейчас — и водителя, и фельдфебеля — лишь бы закончить этот спектакль.
Но занудство и буквоедство Пьетро сработало.
Мы узнали, кто перед нами. Фельдфебель Мюллер из тайной полевой полиции. Мясник из Гамбурга, как он сам нам и представился, вспылив. И ехал этот человек с чемоданом пыточных инструментов в штаб Лангенау, а зачем он туда едет и к кому, было ясно без вопросов. Когда Пьетро своими вопросами вывел его из себя окончательно, я подал знак своим: всё, товарищи, с этими двумя можно заканчивать.
Леший уже заходил ему за спину с финкой. Я успел первым. Шагнул быстрее, сбросил с плеча карабин и шарахнул прикладом по голове. Мюллер обмяк и рухнул лицом в землю.
— Что за лажа, Скрипач? — прошипел Леший. — Я его сам хотел на перо посадить.
— Перо отменяется. Нам нужна его форма.
— Форма?
— Никаких заложников мы брать не