Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Отведите его в приемную, — приказал бог голосом, в котором не было прежней ласковости, — и оставайтесь при нем, пока не позовут!
Как только морлоки с Пыльевым скрылись во мраке, Аполлон Фебыч, внезапно опершись на плечо недоумевающего Меркулова, сказал:
— Пора, Всеволод Ильич, приступить нам к основной части программы. Хочу сразу предупредить вас, что сейчас вам предстоит стать свидетелем и даже участником некоего ритуала. Постарайтесь быть сдержанным, что бы вам ни померещилось. От того, как вы себя поведете, зависит ваше писательское, да и человеческое будущее.
Всеволод Ильич не понимал, о чем идет речь, но решил, что литературная богема в этом ископаемом дворце просто пускается в разгул, не особенно сдерживая себя в некоторых ситуациях, нагоняя упущенное за суровые годы военного коммунизма, развратничает, одним словом.
«Что бы там ни происходило, — думал он с пьяной серьезностью, — а Лизе я не изменю. — Впервые за весь день он вспомнил о жене и почувствовал стыд и смутное беспокойство, словно ей могла угрожать какая-то опасность. — Ничего, потерпи милая, скоро я буду дома, вот повидаюсь только с этим таинственным Покровителем, вдруг он поможет с публикацией «Черного света». Чем черт не шутит!»
Темный тоннель — переход из одного мира в другой — замыкался широким проемом, в котором полыхал такой яркий свет, что Всеволод Ильич невольно зажмурил глаза и отпрянул назад, но рука Аполлона, почти невесомо лежащая у него на плече, обрела вдруг бронзовую тяжесть и твердость точно и впрямь принадлежала Сребролукому. Под ее необоримым напором Меркулов вступил в знакомый зал с круглым бассейном, теперь многолюдный и шумный.
Хрустальный айсберг потолочной люстры таял от бесчисленного множества свечей, заключенных в бутоны богемского стекла. Вода в бассейне колыхалась, как при землетрясении, и бесчисленное стадо бликов металось от этого колыхания по стенам, колоннам и лицам. Литераторы и их подруги оживленно беседовали, сидя прямо на мраморном полу у бассейна или возлежа на расставленных повсюду ложах. В слитный говор присутствующих вплеталась однообразная, видимо, очень древняя музыка. Всеволод Ильич даже не мог понять, на каких инструментах она исполнялась, тем более что его внимание было сразу отвлечено белыми пятнами полуобнаженных тел хорошеньких женщин, что разносили вино в высоких, узких кубках. К такому зрелищу он не привык.
— Что это, Аполлон Фебыч? — дрогнувшим от смущения голосом спросил Меркулов.
— Ежегодный майский пир элоев, — без всякой торжественности пояснил Полведеров. — Он всегда предшествует заседанию Большого жюри.
«Суду, что ли, — чуть было не ляпнул Всеволод Ильич, но что-то из сказанного античным божеством в чеховском пенсне укололо его сильнее, чем упоминание загадочного жюри. — Боже мой, он сказал «ежегодный майский пир», но ведь на дворе начало апреля!»
Появление Полведерова с никому из находящихся здесь неизвестным молодым человеком не осталось незамеченным. К ним подходили, кланялись, уважительно пожимали руки или, напротив, подставляли свои ручки для поцелуев. Было видно, что к Аполлону Фебычу с искренним почтением относятся не только «верхние» зверообразные морлоки, но и «нижние» изнеженные элои. Судя по взглядам, которые последние бросали на спутника дряхлого божества, в Меркулове видели очередного фаворита. Всеволод Ильич не мучал себя загадкою влияния этого чудаковатого с виду старика на здешнее общество, вероятно, оно объяснялось близостью Полведерова к таинственному Покровителю.
Как только Аполлон Фебыч выбрал себе место — высокое старинное кресло с жесткой деревянной резной спинкой, стоящее подальше от воды, а Меркулов поневоле старался держаться неподалеку, — вокруг них начало образовываться то, что можно было бы назвать элитою элиты. Солидные, «зарекомендовавшие себя» прозаики, поэты, драматурги, их подруги, которые были тем моложе и красивее, чем старее и безобразнее были мужчины, оттеснили «подающих надежды» соперников на периферию ближнего круга. Хищная стая критиков бдительно стерегла покой живых классиков, препятствуя попыткам начинающих литераторов прорваться к центру этого своеобразного мироздания. Вслед за соблазнительно раздетыми разносившими вино «официантками», появились могучего телосложения «официанты с огромными блюдами жаренного на вертелах мяса. Умопомрачительный дух поплыл над подземным залом, заставляя трещать свечные язычки. Древняя, зудящая, как зубная боль, мелодия сменилась музыкой Вивальди. Элои набросились на мясо, и беззастенчивое чавканье слилось в чудовищной гармонии с голосами скрипок. От этого кощунственного соития у Всеволода Ильича пропал аппетит, хотя желудок просто истекал соком, получая вместо сладкой свинины кислое вино, которым Аполлонов «фаворит» тщился заглушить тревогу и недоумение. Некое юное создание прильнуло к писателю, по сложению и глуповатому взгляду пустеньких голубых глаз — сущая нимфа. Всеволод Ильич чувствовал себя крайне неловко, но у него не хватило духу взять и отпихнуть от себя это существо, тем более что Полведеров поощряюще улыбнулся ему и сказал:
— Не стесняйтесь, Всеволод Ильич, здесь нет ничего предосудительного. Прекрасное вино, сочное мясо, женщин без единого изъяна собрать в одном месте в наши дни весьма трудно, вы уж мне поверьте. Другого такого случая может не представиться.
— А как же быть с вашим утверждением, что майский праздник элоев проводится ежегодно? — спросил Меркулов, отстраняясь все-таки от горячего полуголого тела нимфы. — И, кстати, почему вы называете его майским, когда с утра еще был апрель?
— Пир элоев и в самом деле проводится ежегодно, — не обращая внимания на сарказм собеседника, спокойно ответил старик, — но не каждый попадает в число элоев. Что касается вашего второго вопроса, то отчасти вы сами на него ответили. Действительно, с утра был апрель, но сейчас уже близится полночь. Майская полночь, прошу заметить! И потом, не задавайте ненужных вопросов, уважаемый Всеволод Ильич. Неужели вам не хочется, чтобы какие-то аспекты сего весьма прихотливого созданного миропорядка оставались бы непроясненными?
На это Меркулов не нашелся что возразить. Ему вдруг пришло в голову, что уж если он видит сон, то не естественнее ли будет вести себя во сне в полном соответствии с его законами.
— Ваше здоровье, Сребролукий! — сказал он, одною рукою поднося ко рту золотой кубок, а другою притискивая к себе нимфу.
Видя