Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

Между тем пир, как это и положено, постепенно превращался в оргию. Возбужденные вином и мясом элои возжаждали иных наслаждений. Говор снижался до шепота, хохот — до хихиканья. Совершенно не стесняясь окружающих, то одна, то другая парочка начинали детскую возню, жертвами которой становились пуговицы, крючки и запонки. Пиршественные ложа покрылись содрогающимися телами, и зал стал похож на поле битвы, где одни еще яростно сражались, другие трепетали в сладостной агонии, а третьи, испустив победные вопли, набрасывались на нового врага.

Всеволод Ильич почувствовал, что пальчики нимфы с виртуозной ловкостью расстегивают на нем рубашку, тогда как губы следуют за ними, оставляя на его груди жаркие и влажные следы. Движимый инстинктом самосохранения рассудок Меркулова с изумлением и отвращением наблюдал, как его собственные, обычно такие послушные руки и губы отвечают бесстыжей девице взаимностью.

2

Вернувшись воскресным вечером со службы, куда вынуждена была пойти в выходной день, так как ее ведомство взяло на себя повышенные обязательства, и не застав мужа дома, Лиза не почувствовала тревоги. Она знала, что Всеволод отправился в известный писательский кабачок, чтобы завести нужные знакомства. Немного отдохнув, мадам Меркулова вымела комнату, навела блеск на лакированные поверхности и стекла книжного шкафа, вытерла пыль на книжных корешках и занялась приготовлением ужина. Выполняя эту нехитрую каждодневную работу, Лиза, чтобы занять голову, стала мечтать о будущем. Со свойственной всем искренне любящим своих мужей женщинам слепотой она была уверена, что роман Всеволода немедля напечатают. Он станет известным и у нас и за границей, куда талантливого литератора непременно пригласят на какой-нибудь писательский конгресс. Легкие крылья воображения унесли Лизу в тот призрачный счастливый день, когда океанский пароход, тяжело переваливаясь на атлантических валах, повезет их с мужем в Америку. На Меркулове будет белая «тропическая» пара, плетеные легкие туфли и широкополая надвинутая на глаза шляпа, заслоняющая от низкого вечернего солнца его спокойное мужественное лицо, а на ней — воздушное белое же платьице, туфли-босоножки и никаких шляпок, пусть уж волосы свободно летят по ветру, а в руках у нее будет разве что китайский бумажный зонтик. Муж обязательно должен сидеть в лонгшезе с газетою на коленях, где напечатают восторженные рецензии на его роман и сообщение о путешествии знаменитого русского писателя за океан; она — стоять у ограждающих прогулочную палубу перил, любуясь розовыми в лучах заката кудрявыми челками пены на глянцево-серых гребнях волн. Видение это было столь реалистичным, что Лиза даже почувствовала на своем лице дуновение соленого морского ветра, но хлопнула форточка, и сразу стали слышны разнообразные звуки проклятой квартиры. За стеной слева пьяный по случаю воскресного дня водопроводчик ругался с женой, а за стеной справа с унылым энтузиазмом орало радио. В коридоре прогрохотала опрокинутая кем-то лохань, а когда этот грохот стих, из кухни донесся адский гул примусов. Тончайшая явь мечты рассеялась от этой какофонии. На Лизу нашло уныние, и все стало валиться из рук...

Смеркалось. Всеволода не было. Его супруга уже ничего не могла делать и лишь сидела, раздернув шторы у окна, не зажигая в комнате электричества, чтобы оно не помешало разглядеть возвращающегося мужа. Потом Лизе пришло в голову, что, если не включить освещения, Всеволод, завидев темное окно, может подумать, что ее нету, и забеспокоиться. Затеплив скучную электрическую лампаду под давно небеленым потолком, Лиза вновь подсела к окну, хотя не видела теперь ничего, кроме собственного искаженного отражения. Время шло. Радио у соседей прокричало о полуночи и заткнулось. Тревога Лизы уже давно и прочно переродилась в страх за супруга.

— Господи, — шепотом молилась она, — только бы он был живой. Пусть даже снова арестуют. Ведь это ничего, ведь его быстро отпустят, потому что честного человека задержать могут лишь по недоразумению. Только бы живой, Господи Боже мой, смилуйся...

Эту несвязную молитву прервала горькая мысль — безосновательное подозрение, которое обыкновенно посещает супругов, если один из них без вести пропадает на время, особенно если это время ночное. Взбудораженной страхом Лизе даже почудилось, что ее отражение в черном зеркале окна преобразилось. Приподнялись у висков и почти срослись на переносице вдруг густо потемневшие брови, чуть вздернутый носик выпрямился, приобретя классические очертания, а уложенные в самодельную домашнюю прическу каштановые волосы рассыпались по плечам и подернулись антрацитовым блеском. Красавица, словно рожденная черным светом ночи, холодно усмехнулась и хищно облизала полные, страстные губы. Это превращение было столь чудесно и страшно, что Лиза вскрикнула и заслонилась рукой. Когда же она вновь решилась взглянуть на свое отражение, то никого, кроме себя, в нем не увидела.

«Я схожу с ума, — подумала она. — Меркулов, где же ты бродишь? Приходи же скорее, обними, заслони...»

Чьи-то уверенные шаги раздались в коридоре. Лиза радостно вскинулась, но чужой равнодушный стук в дверь бросил ее обратно на стул.

— Вва...айдите, — пролепетала она, обмирая от ужаса.

Подобострастно скрипнула дверь, пропуская в комнату невысокого мужчину, одетого во все кожаное — плоскую кепку с прямугольным козырьком, тужурку, галифе, хромовые сапоги, краги; на козырьке кепки покоились большие очки-консервы, а на поясе висела большая коричневая кобура, из которой торчала рукоять револьвера.

— Елизавета Николаевна Меркулова, урожденная Мещерская? — осведомился поздний гость.

— Да, — скорее подумала, чем произнесла вслух Лиза, и обморочный звон в ушах, мелкая рябь в глазах, а вскоре и глухая, будто обложенная корпией, тьма милосердно заслонили от нее реальность.

«Кожаный» человек подошел к лежащей на полу женщине, нащупал пульс и, убедившись, что она жива, поднял на руки и вынес прочь.

3

Тяжкий и тошнотворный дух блуда пластами отслаивался от свивающихся в змеиной близости человеческих тел и поднимался к ослепительно белому потолку, к лепным карнизам с амурчиками и виноградными лозами, к театральной люстре. Аполлон со своего трона благосклонно ухмылялся и кивками ободрял подданных.

— Вот-те на! — прорезал пыхтящую и стонущую тишину чей-то удивленный возглас. — Меня свалили в приемной, а сами развлекаются!

— Идиоты, — прошипел Полведеров, поднимаясь. — Сказал же, чтобы ни на шаг...

Всеволод Ильич очнулся, оттолкнул совершенно разомлевшую нимфу, машинально поправляя одежду и озираясь. Разухабистый голос словно переключил действительность на другой регистр. От периферии к центру блудилища прокатилась волна трезвого холода, облекая обнаженные туловища в одежды, а разоблаченные человеческие сущности в монашеские рясы внешних приличий. Мгновение, и пир элоев вновь стал похож на светский бомонд — чопорность, эмоциональная сдержанность и фальшивая непринужденность.

— Ну