Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Я… я мази взял, — тоже не с первого раза выговорил сидевший рядом со мной Юрий Серафимович.

Фармацевт-химик в накинутой простыне смотрелся ещё меньше и суше, чем в привычном костюме, походя на подростка.

— Одну перцовую, а ещё вторую, с хреном, полынью, прополисом и можжевеловой ягодой, — добавил он.

Я аж дернулся и охнул от резкого и ненужного движения, повернувшись к нему. Они сговорились все, что ли? Чекист-костоправ и химик-знахарь? Что творится-то вокруг?

— Матушка моя, цар… покойница, — оборвал на полуслове Зайцев привычную реплику про царствие небесное, — отца и деда такой на ноги ставила. Спина-то вещь вроде как и крепкая, да вот только как прихватит…

Все сочувственно завздыхали, закрякали. Да, в части понимания симптомов тут было полное единение. Во всех остальных частях только чёрт знает что творилось.

— Ежели два дня после бани компресс носить — верное средство, — как-то робко закончил мысль химик.

— Моя-то бабуля без прополиса делала, — поддержал неожиданно Блинов. — Мёд, помню, добавляла, да сало нутряное. Скипидар ещё.

— Да, скипидар живичный там тоже есть, не назвал я, — подхватился, обрадовавшись будто бы, Зайцев. Встретились энтузиасты, нашли друг друга.

— Ну, стало быть, нету у твоей, Ваня, болячки ни единого шансу теперь! — постановил Миронов. — Коли так споро решили взяться за неё, да в методах схожих…

— В едином порыве, — добавил, хмыкнув, Ненашев.

— Это точно! — хором подтвердили чекист, старый фармацевт и, почему-то, Вова Войлошников.

Дальнейшее описывать не берусь. О пользе физиотерапии я знал и прежде. О том, что народные методы иногда помогали там, где пасовала современная медицина — тоже. Но о том, насколько всё это могло быть беспощадным к пациенту, и догадываться не мог.

Меня разложили на полке и поочерёдно измочалили веники, сперва дубовый, потом берёзовый, потом, кажется, полынный с крапивой и можжевельником. Потом я сбился. Мазь, которую на меня, свежевымытого, нанесли цепкие, но заботливые руки, жгла спину почище родного Капсикама. Радовало только то, что в парную ходить больше уже не планировалось. Те, кто испытывал «непередаваемые ощущения», с какими пот, смывая перцовую мазь, стекает вдоль позвоночника туда, куда ведёт его сила земного притяжения, поймёт меня. В такие мгновения очень хочется отречься от всего, включая законы физики, лишь бы только перестала полыхать задница…

На шерстяную тряпицу, коловшуюся немилосердно, Афанасий Сергеевич положил горячий крипич, который притащил откуда-то, зажав между двумя другими, такими же. То, с какой лёгкостью он практически жонглировал глиняными параллелепипедами, каждый из которых был значительно больше и тяжелее привычных мне облицовочных, говорило о том, что холодные руки этих товарищей были не менее цепкими и хваткими.

Когда по венику, уложенному поверх кирпича на пояснице, стал постукивать топор, обычный, плотницкий, кованый, старого вида, на который с уважением посмотрел Степаныч, я с удивлением почувствовал, как стала отступать боль, пульсировавшая между позвонками, отдавая в правую ногу. От этого шёпот «рублю-рублю прострел-хворобу, вырубаю-перерубаю, сгинь-пропади, прострел-хвороба!» воспринялся как-то менее шокирующе. Хотя вся ситуация и оставалась до невозможности абсурдной.

Но думать об этом я перестал, когда повернулся на бок, сел, свесив ноги, а потом и встал самостоятельно, без опоры на Колины и Вовины ладони, которые жестом остановил Блинов.

— Ну вот как-то так, — удовлетворённо потирая руки, заявил он.

Стоявшие вокруг мужики, молодые и старые, одинаково жилистые и в одинаковых белых полотнищах, молча кивнули.

— С лёгким паром!

Женщины и девушки встретили нас в «одевальне». Мылись и парились они отдельно, величаво проплывая навстречу нам, то красные и распаренные, то завёрнутые в простыни, уже чистые. Вид у них, что после парной, что после моечной, что сейчас, был такой, что дух захватывало, а про войну, кажется, и вовсе все позабыли. При такой красоте вокруг ни до чего дела нет и быть не может. Вова уселся возле Ольги, приобняв по-хозяйски, я наклонился чуть подвинуть лавку, на которой сидела Оксана.

— Вы чего там, я извиняюсь, сделали с ним? — выдохнула она. Когда я, не подумав, перенёс лавочку сантиметров на пятнадцать дальше от накрытого чистой скатертью стола. Лавочку из доски-пятидесятки. С женой, что не успела подскочить. Стоя внаклонку.

— Организьма, говорят, молодая, крепкая у него, — улыбаясь, усаживаясь куда медленнее, ответил Ненашев.

— Ага. И рука у Афанасий Сергеича лёгкая оказалась. Ты гляди, вот уж и впрямь как бабка отшептала, — с заметным уважением поддержал старого друга Пантелеич.

— Главное, чтоб не взопрел теперь, — поддакнул Косой. — Я, было дело, опосля скипидару на спину, употел как-то… Думал, до Китая бегом добегу…

Да, видимо, и эти симптомы никому объяснять не требовалось.

— Издалека ли? — вежливости ради уточнил Степаныч, наверняка знавший эту историю.

— Да порядком. Почти до Кракова мы дошли в четырнадцатом годе, — вздохнул Миронов. Подтверждая, что среди этих старых солдат тоже белобилетником не был.

— Ну, мы холстинкой-то обмотали его, да шерстяной платок там ещё. Не должен, вроде, — с сомнением глядя на меня, протянул Блинов. — Ежели только чай полными самоварами хлестать не начнёт.

— Да и вообще, дело-то молодое, — подмигнул ему неожиданно плотник, стрельнув глазами на Оксану. — Ты, Ксан Пална, увлекаться супругу не давай. А то, вишь, чего случиться-то может? В Китай, ага! Да бего-о-ом…

Его сокрушённый тон, как и полыхнувшее алым румянцем лицо жены, заставили улыбнуться каждого.

— Опять ты за своё, Кондратий Степаныч! — в шутку возмутилась Оксана.

— Ну не за твоё же, — хмыкнул дед. — Энти вон двое уж не знаю, чего там навертели, нашептали да намазали, а твой, гляди-ка каким гоголем смотрит? Самому разве попроситься в другой раз, чтоб так напарили?

— Тебе-то на кой? — изогнула бровь румяная Зинаида Ивановна, извлекая откуда-то из-под стола связку бубликов.

— Слыхала поговорку про старого коня? — подбоченился, глядя на неё, Ненашев.

— Давай-ка лучше чаю попей, конь старый, — отмахнулась она, двигая под кран самовара стакан в подстаканнике. — Зима на дворе, не сезон ни пахать, ни портить. Да борозду портить!

Последнюю фразу она привычно прогудела, как пароход, когда мужики заржали.

— Ладно, хорош уже про борозду и прочее, — махнул руками на хохотавших и Кондратий Степанович. — Ишь, разошлись! Никак, и вправду, всю сажу да окалину последних дней с души смыли. Значит, как полагается попарились.

Старики кивали, женщины и девушки переглядывались. А