Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Виновата, Зин, виновата, — признала сразу жена. — Опять помело вперёд убежало, ума не дождавшись.

— Поздно тебе, Окся, ума-то ждать. Как дед мой говорил: нет ума рожоного, не дашь и учёного. И пусть ты вся из себя военврач — а всё равно дура круглая, как есть! — резюмировала категоричная зав пищеблоком.

— Бывает, — согласно вздохнула стальная Оксана Пална, потупившись. — Как он и терпит меня ещё только?

— Сама диву даюсь! — подхватила другую подачу Зина. — Давно бы от ворот поворот дал да нашёл себе приличную женщину, не трепло чтоб, и при хозяйстве!

То, как она снова развела плечи, наводило на мысли о том, что намёк был вполне прозрачный, как те мокрые простыни на чистых фигурах, покидавших с криками и ведьминым хохотом мыльню, когда мужики выбирались из парной.

— Я те щас нос-то натяну да узлом завяжу! — опасно зарычала Оксана. — Ты при мне ему глазки строить-то не моги, пока не повыцарапала все!

— Ишь ты, ишь ты, разошлась-то! — вроде бы с усмешкой пробормотала Зинаида Ивановна. Но на шаг в сторону отступила. Весовые категории у них, конечно, были разными совершенно, но пойди всё плохо, я бы точно поставил на жену. И её слова про глаза, с какими только финку в бок вгонять, теперь тоже разделял вполне.

— Так, шабаш, девочки, — бесстрашно вставая меж двух огней-подруг, смотревших друг на друга опасно, заявил я. — Там впереди банкет, чай и песни. Вокруг — вообще война, если кто позабыл. Отставить уродовать личный состав госпиталя, облегчая работу немецко-фашистским захватчикам!

Завершал фразу я едва ли не голосом Левитана. И сработало все, как и должно было: сперва внимательно прислушались, потом прониклись и разделили бесспорную правоту военврача второго ранга.

— Мир, подруга? — первой протянула ладонь Плетнёва.

— Мир, конечно. Перепарилась, видать. Что-то накатило, прости, Зинуш, — пожала её Оксана, а потом и обняла склонившуюся ниже Зину. Руки за спиной у которой, конечно, не сошлись.

— Ну вот и славно! Побегу я, проверю, чего там и как, — с этими словами зав пищеблоком перешла на уверенную рысцу, и будто бы прямо с места.

Вечер бесспорно удался. И песни, и шутки, и задушевные разговоры, рассказы о доме, о родне, о соседях — всё то, что так нужно и так дорого на войне. Прав был старый плотник, эта баня и впрямь будто смыла-сбила с душ гарь и копоть последних недель, сняла чужие боль и страдания, что наполняли каждый наш день. А мне ещё и физическое облегчение принесла, кроме душевного. Крылов, поразившийся моим чудесным преображением из еле ползавшего, в ходившего без посторонней помощи, порешил, что два дня в неделю санпропускник будет работать для нужд персонала. Я только удивился тому, что такого очевидного решения не было принято раньше. Но, наверное, и Александру Васильевичу, и остальным здесь и без бани было, над чем запарится не на шутку.

Оставив друзей и практически родню у длинного стола, мы с Оксаной ушли раньше, не дожидаясь завершения посиделок и команды «отбой».

— Ты, Оксь, оперу любишь? — в тишине непроглядно тёмной каморки, вопрос, наверное, звучал неожиданно, но она ответила так, будто именно его и ждала.

— Люблю, Вань. Когда в «Большом» «Катерину Измайлову» давали — такие аншлаги были, вся Москва собиралась. Жаль, что сняли её с репертуара в тридцать шестом… «Аиду» тоже люблю, хоть и не видела давно…

Мне на этих словах, сказанных неслышным шёпотом в самое ухо, пришёл на память великолепный Евстигнеев в одной из, пожалуй, лучших его ролей. А следом — его же фраза о том, что везде успевает тот, кто никуда не торопится. Да, сколько раз в жизни я давал себе слово, что не стану больше торопиться, что буду принимать только здравые и взвешенные решения… Как говорил один мой друг, «зарекалась ворона зёрнышка не клевать».

А ещё подумалось о том, что неспроста это, когда так часто начинают картинки и образы вокруг слишком сильно перекликаться и отзываться в памяти. Наверное, не зря с меня жена и Ненашев стребовали коммунистическое слово о том, что пару дней я поживу не в авральном, а в щадящем режиме. То портреты в Тамбове будто человеческими голосами говорили, то, вот, память принялась полыхать к месту и не к месту. Утомился, наверное. Хотя, кто бы не утомился? И отдыхать в ближайшие несколько лет не выйдет — работа не та. Вернее, именно та, и именно там, где не скажешь: «товарищи, я в отдел кадров, пишу заявление и на две недели в Кисловодск!».

— А ты к чему про оперу-то? — вернул в реальность тихий шёпот Оксаны.

— Да тут перепало неожиданно две контрамарочки в партер. На «Ромео и Джульетту». Пойдёшь со мной в театр, радость моя?

— Пойду, конечно. Смешной ты, Ваня, — помолчав, добавила она. — А если бы я сказала, что не пойду, ты с кем бы отправился коньяк да шампанское в антракте трескать?

— Боюсь, это военная тайна, Оксь, — вздохнул я в ответ.

— Вот даже как. Ну, этого и следовало ожидать. Чтоб такие люди по общественным баням без дальних прицелов шлялись… Шпионов на тебя ловить станут?

— На нас, к сожалению. Я бы тебя дома оставил, конечно. Или у них, на улице Толстого, в бронированной камере, так даже лучше — мне спокойнее было бы. Но ты, вон, как на грех оперу любишь, и я теперь без тебя никак пойти не смогу. Я не враг своему здоровью, — фальшь в голосе была слышна наверняка совершенно отчётливо, хотя сам голос и был еле уловим в тишине.

— Ну, с последним я поспорила бы вполне аргументированно, — вздохнула она. — Но боюсь даже представить, кто следующий прибежит тебя на ноги ставить, когда опять чего-нибудь с собой учинишь. Скажи кому, надо же — начальник областного управления, в бане, с топором…

— Да, я тоже сперва испугался. А потом ещё сильнее испугался. И сейчас продолжаю, Оксь.

— Ты? Железный доктор Николин, который ни боли, ни смерти не боится? — это прозвучало удвилённо.

— Я. Не железный, как выяснилось неоднократно. Боли и смерти и вправду не боюсь, а вот того, что из-за них случится так, что