Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

«В боевой обстановке мы пока на 'ты», — понимаю я.

Внизу горит одна лампа. Вторая разбита, на полу блестят осколки. Мы идём вдоль стены, обходя кабельные бухты. В темноте впереди кто-то кашляет, Ковальчук поднимает руку, командую остановиться. Кашель повторяется, в нём нет какой-то попытки спрятаться.

За поворотом лежит сотрудник с южного прохода. Он прижимает ладонь к плечу, кровь проступила между пальцами. Пуля прошла навылет и разбила кирпич над трубой. Рядом валяется железный лом.

— Сколько их? — спрашивает Ковальчук.

— Один. В сером комбинезоне. Шёл от коллектора, назвал наряд. Я потребовал вторую половину допуска. Он сразу выстрелил через карман, — шепотом отвечает он.

— Видели, куда он делся?

— К камере. Потом наверх. Я успел ударить по трубе.

Над его головой проходит отопительная магистраль. Три вмятины от лома тянутся вдоль металла. Этот звук мы приняли за работу на стройке, но в пустой квартире его услышал второй пост и тут же спустился. Сигнал купил Клаусу несколько минут и сотруднику возможность не истечь кровью в темноте.

Ковальчук перевязывает плечо индивидуальным пакетом, не отрывая взгляда от коридора. Раненый пытается подняться, майор прижимает его обратно.

— Дойдёте до света сами?

— Дойду.

— Тогда идите. Оружие оставьте мне.

Мы продолжаем идти, пистолет Ковальчук вручает мне. У двери кабельной камеры засов срезан не выстрелом, а тонкой стальной пилой. На полу лежит трёхгранный ключ Биндера. Он успел открыть внутреннюю решётку или собирался закрыть её, когда услышал шаги.

Клаус лежит навзничь возле койки. Лампа под жестяным колпаком качается, свет идёт по стенам, от этого кажется, будто камера медленно поворачивается. Рубашка на груди потемнела. Под ним разлился чай из опрокинутой кружки, смешался с кровью и добрался до папиросной бумаги, которую Клаус прокладывал между листами.

«Пачки документов на ящике нет», — сразу вижу я.

Ковальчук проверяет дверь и дальний угол, только после этого опускается рядом. Я слышу, как он зовёт Биндера по фамилии, сейчас Клаус не отвечает раздражённо. Его глаза открываются не сразу. Взгляд проходит мимо майора, останавливается на моём лице.

— Клаус.

Он пытается вдохнуть глубже. Воздух выходит с тихим свистом.

— Это был Крамер, — говорит он.

Имя почти теряется в шуме трубы.

— Тот, что был в поезде?

— Нет, у Инге в коридоре… — шепчет он и замолкает.

— Видел у Инге? — не понимаю я.

Клаус моргает. Да или просто боль, различить невозможно. Здоровая рука сжимает край моей куртки.

— Наверху… копия.

— Какая копия?

— Пустая. Он поверил…

Пальцы разжимаются, но взгляд остаётся ясным ещё несколько секунд. На следующем вдохе свист становится тише, слова уже не выходят из рта.

«Он умирает», — понимает взрослое сознание.

Ковальчук находит входное отверстие под ключицей, второе ниже лопатки. Прижимает пакет к ране и зовёт по коридору. Наверху отвечают. Санитарная машина ещё в пути, но водитель и сменный мастер несут складные носилки.

Из глубины здания доносится металлический удар. Затем другой, ближе к верхней лестнице. Кто-то там идет, уже не маскируюсь.

Ковальчук смотрит на меня.

— Где ложная копия?

— В старой распределительной, если он использовал прежнюю нумерацию. Над прачечной.

— Вы уверены?

— Нет. Клаус сказал «наверху». На старом плане только одно помещение отмечено сверху как архив кабельных схем, — не время сейчас отвлекаться на Биндера, если не можешь никак помочь.

Ковальчук передаёт пакет водителю, который уже опустился рядом с Биндером. Тот умеет держать повязку и не задаёт вопросов. За ним появляется немецкий фельдшер со стройки, в белом халате поверх свитера. Он ставит на пол коричневый чемоданчик и просит всех, кто не помогает, освободить место.

— Пойдём к северной лестнице, — решает Ковальчук. — Если копия там, Крамер сам выбрал выход. Биндер остаётся не один.

Я поднимаю с пола трёхгранный ключ и кладу на ящик, чтобы его не затоптали. На металле остаётся кровь, чужая или моя с уже порезанного об осколок пальца. Клаус вдруг немного поворачивает голову к звуку. Возможно, узнаёт свой инструмент. Возможно, уже нет.

Мы уходим из камеры до того, как фельдшер разрезает рубашку на груди Клауса.

Кабельный коридор выводит к лестнице, которую строители перестали использовать после переноса щита. На первой площадке валяется кусок свежей изоляции, дальше на ступенях остаются тёмные следы подошв. Крамер, как назвал его Клаус, не пытается их скрыть. Расчёт на спокойный выход для него уже окончательно сорван, поэтому он спешно ищет другие варианты.

Сверху хлопает дверь. Ковальчук поднимается первым, я держусь на три ступени ниже. В узком пролёте второй пистолет мешает больше, чем помогает.

За дверью находится распределительная. Шкафы сняты, на стене остались светлые прямоугольники и чёрные подписи монтажников. Возле окна стоит металлический стол. На нём раскрыта серая папка, несколько листов брошены на пол.

Ковальчук касается верхнего листа рукой и переворачивает. Это копия заводской спецификации двухлетней давности. За ней идёт перечень кабельных вводов без адресов и фамилий. Бумаги похожи на те, ради которых можно убить, пока не прочтёшь дальше первой страницы.

Биндер не мог знать, когда за ним придут. Значит, ложную пачку приготовил раньше, ещё когда прятал настоящую. Своей последней возможностью поторговаться он распорядился до первого выстрела. Дальше уже пришлось говорить.

— Забрал не это, — говорю я.

— В камере лежала основная пачка?

— Вчера лежала на ящике. Между листами была папиросная бумага, — вспоминаю я.

— На полу она есть.

Ковальчук не задаёт вопроса, который всё равно ничего не вернёт. Сквозь стену проходит тяжёлый гул. Во двор входит измерительная машина. Двигатель работает на низких оборотах, затем водитель дважды нажимает на клаксон, требуя освободить проезд.

На моих часах одиннадцать пятнадцать.

Машина пришла ровно в тот момент, который знали мы, заводской диспетчер и Крамер. Её появление входило в его расчёт. В сером комбинезоне с допуском в кармане он мог бы сейчас выйти вместе с двумя проверенными людьми, пока водитель разворачивается в тесном дворе. Лицо запомнили бы хуже, чем номер машины.

В коридоре справа вдруг скрипит доска. Ковальчук отталкивает меня в дверной проём. Выстрел выбивает из стены известковую крошку и звоном уходит по пустым помещениям.

Человек в сером комбинезоне пересекает дальний проём. Я вижу коротко остриженный затылок, правое плечо и поворот головы перед лестницей.

— Крамер! — кричу я.

Человек резко оборачивается, прячась за дверь.

Лицо узкое, загорелое явно не по саксонской