Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Она не обучена на вооружённого человека, тем более такого, — говорит Ковальчук, повторяя мои мысли. — Зря вы ее спустили.

— Она и на безоружного толком не обучена. Жестянку видит и забывает всё, — чуть не плачет тот.

Лотта извиняюще лижет ему запястье. Сторож отворачивается, будто проверяет ворота.

Я возвращаюсь в прачечную. Фрау Шольц уже стоит, держась за стену. Кто-то уже обмотал ее голову чистой тряпкой, а она требует поднять график стирок, пока цемент не въелся в бумагу.

— Он украл что-нибудь? — спрашивает она меня.

— Да, — Крамер на самом деле забрал важные бумаги и жизнь Клауса, поэтому пусть побудет вором для здешней общественности.

— Тогда запишите мою фамилию. Я его остановила, — требует фрау Шольц.

— Запишут, — обещаю я.

— Не просто какая-то «женщина из дома». Моя фамилия Шольц, квартира сорок семь.

Она диктует имя полностью. Я повторяю его немецкому сотруднику, который принимает первые показания. Никто пока не включает электричество. Все ждут, пока проверят линию, если пуля вдруг окажется в самом высоковольтном кабеле.

В кабельной камере стало светлее. Кто-то принёс вторую лампу и поставил на ящик. Фельдшер сидит на корточках возле Клауса, обе руки неподвижно лежат на коленях. Белый халат застёгнут неправильно, одна пола короче другой. Водитель держит свёрнутый перевязочный пакет, который больше не нужен.

Фельдшер уже не держит рану. Я всё равно спрашиваю.

— Когда?

— Одиннадцать двадцать четыре, — отвечает фельдшер. — Дыхание вернулось было на минуту, но пульса больше нет.

Вывоз был назначен на одиннадцать двадцать. Измерительная машина пришла вовремя. Носилки лежат у входа, дверь открыта, люди стоят на своих местах. Четыре минуты между расписанием и записью фельдшера не содержат ни одного решения, которое можно принять теперь.

В прежней жизни папка убийцы Клауса Биндера попала ко мне почти через семь лет после этой субботы. В ней была фотография, справка о родственниках, несколько протоколов. Я прочёл её вечером, сделал выписку для другой разработки и вернул дело в архив. Тогда между нами лежали годы и уже совсем неизвестная чужая жизнь. Теперь от Постплац до прачечной мы ехали меньше десяти минут.

«Разница оказалась достаточной, чтобы услышать его голос, и недостаточной, чтобы оставить человека в живых. Биндер сдал западную сеть, но сеть все же нашла его и убила. Провела огромную работу, все равно переиграла нас, правда, теперь сама сильно обескровлена. Знал ли еще что-то очень важное Клаус из того, что не сообщил мне, теперь мы вряд ли узнаем. Рассказал вроде достаточно, но новые факты часто прорывались сквозь его молчание», — подвожу я итог нашего противостояния.

На ящике лежит трёхгранный ключ. Клаус спорил из-за него утром и добился разрешения взять инструменты. Холщовая сумка стоит раскрытой под койкой, внутри отвёртки, кусачки и чистая рубашка.

Ковальчук входит и закрывает дверь не полностью, ведь в коридоре продолжают работать. Передают приметы машины, ищут гильзы, проверяют опечатанный комплект ключей. Один немец измеряет распил на засове и просит не наступать на металлическую стружку.

— Он был еще жив, когда вы ушли, — говорит фельдшер. — Но очень недолго.

Да, Клаус уже мертв, но еще есть его последняя просьба, поэтому я отзываю майора в сторону.

— Жестянка под плитой, — говорю я. — Он просил не отдавать полиции.

— Найдите, — негромко отвечает Ковальчук.

Плита поддаётся со второго раза. В жестянке лежат деньги, местные марки и западногерманские, довольно много, фотография Хайке возле пивной и сложенный вчетверо адрес. Ещё — детский рисунок, где есть дом, две девочки и мужчина с очень длинными руками. Наверху печатными буквами написано «ДЯДЯ КЛАУС».

Ковальчук отворачивается к проходу, давая мне время сложить всё к себе за пазуху.

— Это уйдёт Гурьеву, — говорит он. — Не в немецкий протокол. Сами решим с его просьбой, раз он попросил вас.

Теперь мы снова на «вы», когда закончилась погоня и перестрелка.

— А сам Клаус?

— Сам Клаус уже уйдёт к ним в протокол. Здесь стреляли, полстройки видело погоню, я ранил человека. Лоренц будет через двадцать минут, Кранц — через тридцать, если не опередит собственную машину.

— Что вы им скажете?

— Половину правды. Сегодня она и так обошлась нам очень дорого, — вздыхает Ковальчук. — Поэтому всю говорить никак нельзя.

Я смотрю на брезент, приготовленный для покойника и уже найденный на стройке белый мел, чтобы обвести контуры тела.

Клаус Биндер стрелял в меня в «Цур Линде». От его пули до сих пор ноет плечо. Он согласился убить человека, которого знал три года, потому что на другую чашу ему положили брата, Хайке и собственную жизнь. Я не простил его ни в поезде, ни в техблоке, ни здесь, под прачечной. Просто за эти дни успел узнать, как он чинит выключатели, как поправляет чужие немецкие артикли, как говорит с племянницей и как пьёт холодный чай, чтобы не тратить сухой спирт.

Теперь всего этого больше не требуется знать ни одному следователю.

— Лоренц едет сюда, — говорит майор. — У него есть результат по площади.

— Инге взяли? — я немного удивлен.

Судя по тому, как она появилась около киоска, она уже все знала, поэтому могла продумать верный вариант отхода.

— Нет.

Вот теперь я совсем не удивлен, даже где-то был уверен, что она сумеет ускользнуть от МГБ.

Он смотрит на Клауса, потом на пустой ящик.

— Документы?

— Основные у Крамера.

— Ложную папку мы нашли. Значит, Биндер отнял у него время с ней и не дал уйти до нашего появления, — признает Ковальчук.

«Только для Клауса выигранные минуты уже ничего не меняют, — напоминаю себе я. — Его убийца получил одну пулю, хотя мог остаться лежать перед воротами, если бы майор выстрелил еще пару раз. Но Ковальчук опытный комитетчик, он знает, что цена пусть раненого, но живого агента противника в наших руках в десятки раз выше мертвого. Такой трофей может дать много крайне нужной информации, а мертвец покажет только свои отпечатки пальцев. Которые у нас теперь и так есть».

Носилки поднимают вдвоём. Фельдшер накрывает Клаусу лицо только перед лестницей, чтобы ткань не цеплялась за выступы. На повороте один носильщик