Служба продолжается - Вильгельм

— Мурманская область. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.

— Такой области нет.

— В вашем году — верю.

— Государство?

— Союз Советских Социалистических Республик.

Оболенский повернул голову. Ростовцев перестал смотреть в пол.

— Это название тайного общества? — спросил Гребнев.

— Государства. Занимало большую часть территории бывшей Российской Империи. В моём мире Империя прекратила существование в тысяча девятьсот семнадцатом.

В комнате стало тихо.

За окном лебёдка уронила цепь. Железо загрохотало по камню, рабочий выругался, и жизнь гавани продолжилась, не заметив падения династии в чужой истории.

— Кто сверг государя? — спросил Оболенский.

— Если коротко — сначала собственная элита и армейское командование заставили отречься. Потом власть взяли большевики.

— Большевики чего?

— Политическая партия. Коммунисты.

— Вы один из них?

— Да.

Рука Ростовцева едва заметно легла ближе к кобуре. Не из-за слова, смысла которого он не знал, а из-за тона Андрея: тот ответил без стыда.

— Что означает? — спросил Гребнев.

— Что средства производства должны принадлежать обществу, а не частным владельцам. Что сословия не должны определять права человека. Что власть государя по рождению я законной не считаю.

— Вы находитесь на военной базе Его Императорского Величества, — холодно сказал Оболенский.

— Я заметил орла над воротами.

— И всё же заявляете, что не признаёте законность власти государя?

— Вы спросили, что я думаю. Я не призывал ваш караул к мятежу.

— Пока.

— Дмитрий Всеволодович, — произнёс Гребнев.

Лейтенант замолчал.

Командир базы снова посмотрел на Андрея.

— Ваша Империя пала. Что было дальше?

— Гражданская война. Потом Советский Союз. Вторая мировая война. Холодная война. Союз распался в тысяча девятьсот девяносто первом. Я служил Российской Федерации.

— Республике, — сказал Ростовцев.

— Да.

— И остались в чине мичмана до сорока семи лет? — спросил Оболенский. — В вашей республике не производят в офицеры?

— Производят. Мне предлагали идти учиться. Не захотел.

— Почему?

— Потому что хороший старшина нужен не меньше плохого офицера.

Оболенский воспринял это лично.

— Удобное объяснение отсутствию честолюбия.

— Честолюбия у меня хватает. Просто оно не на погонах.

Гребнев поднял ладонь прежде, чем лейтенант ответил.

— Где служили?

Андрей перечислил. Учебная часть. Северный флот. Большие противолодочные корабли. Школа мичманов. Командировки. Кавказ. Африка. Названия некоторых кораблей называл, другие оставлял за рамками — не потому, что секреты через сто тридцать лет могли кому-то повредить, а потому, что привычка не исчезла вместе с государством.

Гребнев спрашивал не даты. Он спрашивал службу.

Сколько человек в боцманской команде. Кто принимает отсек после ремонта. Как ведётся борьба за живучесть. Почему старшина роты оказался на сухопутной базе. Что делает командир, если связь с соседним постом исчезла. Андрей отвечал коротко. Несколько раз командир базы уточнял термин, но ни разу не попросил рассказать про чудеса будущего.

— Большой противолодочный корабль, — повторил он. — Водоизмещение?

Андрей назвал порядок цифр.

Ростовцев выдохнул.

— Без маны?

— Без.

— Подводные лодки есть?

— Есть.

— Как глубоко ходят?

— Господин капитан 1-го ранга, — сказал Андрей, глядя на Гребнева, — вы допрашиваете человека или собираете сведения о будущем флоте?

— Пока проверяю, понимаете ли вы собственную ложь. Хороший выдумщик готовит большие чудеса и ошибается в мелкой работе. Вы в мелкой работе не ошибаетесь.

— Это ещё не делает мой рассказ правдой.

— Не делает.

Гребнев открыл папку. Внутри лежали фотографические пластины с изображениями автомата, пистолета, радиостанции и содержимого карманов. Снимки сделали быстро. Рядом были карандашные рисунки внутренних деталей, которые удалось увидеть без разборки.

— Это делают русские заводы вашего времени?

— Автомат — да. Прицел, часть электроники и экипировки могут быть иностранного производства или собраны из разных комплектующих.

— Почему на одежде нет знаков государства?

— В командировке лишние знаки иногда вредны.

— Но шеврон с флагом есть.

— Чтобы свои знали.

— А враг не знает?

— Враг всё равно знает. Иногда маскировка нужна не от него, а для бумаг.

Гребнев усмехнулся.

— Вот это уже звучит как военное ведомство.

Он достал пластиковое удостоверение, упакованное между двумя стёклами и перетянутое лентой с сургучом. Печать не вскрывали.

— Изображение ваше. Возраст совпадает. Материал неизвестен. Текст содержит обозначения, которые можно проверить лишь через сто лет. Предположим на минуту, что вы не лжёте. Как оказались на берегу?

— Не знаю.

— Последнее, что помните.

Андрей рассказал о базе. О прорыве. О приказе на эвакуацию и транспорте, который не мог забрать всех. О взрыве у позиции. Не называл настоящих фамилий, пока не понял, зачем это нужно. Но лица всё равно появились перед глазами.

— Вы были ранены до взрыва? — спросил Гребнев.

— Да.

— Ваша повязка наложена уже здесь.

— Старая сорвалась в воде. Наложил новую.

— Вы считаете, что погибли?

— Я должен был погибнуть.

— Это не ответ.

— Взрыв был в нескольких метрах. После него я очнулся в море. Товарищей, базы и следов боя нет. Если хотите точнее — я не знаю, умер ли. Я знаю, что выжить там нормальным способом не мог.

Ростовцев смотрел теперь не с подозрением, а с тем опасным юношеским интересом, который превращает чужую смерть в приключение. Андрей отвернулся.

Гребнев заметил движение.

— Сколько людей осталось?

— На моей позиции — шестнадцать к концу. По базе не знаю.

— Почему не ушли?

— Не было транспорта для всех.

— Вам место давали?

— Давали.

— И вы отказались.

— Мои люди оставались.

— Это было необходимо для обороны или для вашей совести?

Вопрос оказался точным, поэтому Андрей не ответил сразу.

— В тот момент разницы не было.

— Разница всегда есть.

— Тогда для совести, — сказал Андрей. — Оборону уже не спасти. Можно было только выиграть время другим.

— Выиграли?

— Не знаю.

Гребнев закрыл папку.

— Самая удобная часть вашей истории — всё важное невозможно проверить.

— Мне она тоже неудобна.

— Если вы разведчик, вас готовили очень хорошо. Если сумасшедший — болезнь у вас дисциплинированная. Если говорите правду… — Командир базы посмотрел за окно, на канонерку и дирижабль. — Тогда у меня в лазарете сидит государственная неприятность такого размера, что проще было бы принять крепостного нырца в сухой док.

— Можете высадить обратно на берег.

— Не можете ходить, оружие сдали, документов нет. И нырцы теперь знают ваш запах. Отвратительный план.

— Другого пока не придумал.

— Это и видно.

В коридоре застучали быстрые каблуки. Дверь открылась, и вошла женщина в тёмно-синем платье под белым медицинским халатом. Волосы собраны строго, на переносице круглые очки, в руках история болезни. Она не постучала и не извинилась.

— Лев Аркадьевич, — сказала она, — я запретила допрашивать пациента до осмотра.

— Я разговариваю.

— Вы разговариваете сорок семь минут. У него переохлаждение, рана, последствия близкого взрыва и неизвестная реакция на диагностику.

— Он съел кашу.

— Прекрасно. Тогда назначим кашу главным хирургом базы.