Служба продолжается - Вильгельм

— Доктор Елизавета Михайловна Бельская, — представил он. — Как видите, командую здесь не я.

— В лазарете — нет, — сказала Бельская.

Она посмотрела на Андрея поверх очков. Взгляд был не женским и не чиновничьим — врачебным. Тот самый взгляд, под которым человек превращался в температуру, давление, зрачки и список дурных решений.

— Головная боль?

— Терпимая.

— Я спрашивала не о вашей храбрости.

— Есть.

— Тошнота?

— После еды была.

— Шум в ушах?

— Есть, уменьшается.

— Потеря сознания после взрыва?

— Не знаю. Между вспышкой и водой ничего не помню.

— Замечательно. И вы решили сорок семь минут рассказывать капитану историю человечества.

— Он кратко рассказывал, — заметил Гребнев.

— Вон.

Оболенский резко повернулся к ней.

— Вы обращаетесь к командиру базы.

— Поэтому говорю один раз. Если бы обращалась к вам, господин лейтенант, пришлось бы объяснять подробнее.

Ростовцев опустил голову, скрывая улыбку.

Гребнев взял папку.

— Через два часа продолжим.

— Завтра, — сказала Бельская.

— Сегодня прибудет человек из Канцелярии.

— Тогда Канцелярия подождёт у двери.

— Вы переоцениваете дверь.

— А вы недооцениваете слабительное.

Командир базы впервые улыбнулся открыто.

— Хорошо. Решайте сами. Господин Плеханов, вас пока не арестовали.

— А что со мной сделали?

— Спасли, задержали и изолировали до выяснения. Юристы потом выберут слово.

— Оружие?

— В отдельной оружейной комнате под моими печатями. Без вас разбирать не будут.

— Телефон и радио не включать. Аккумуляторы не бесконечные.

— Уже внесено в приказ.

— Тушу нырца?

— Передали биологам базы. Ваш образец оставили отдельно.

— Почему?

— Потому что вы его взяли до того, как встретили нас. Хочу понять зачем.

— Сам хочу.

Гребнев задержался у двери.

— Один вопрос, Андрей Сергеевич.

— Слушаю.

— Вы назвали государство будущего Россией. Сказали, что служили её флоту. Если вы действительно оттуда, почему не знаете, кто у нас государь?

Андрей посмотрел на двуглавого орла на папке. На Ростовцева, который носил офицерский чин из давно исчезнувшего в его мире флота. На Оболенского, для которого княжеская фамилия была не музейной строкой. На Гребнева — старого моряка, задававшего вопросы о чистке автомата раньше, чем о чудесах двадцать первого века.

— Потому что у меня его вообще не было, — ответил он.

Никто не улыбнулся.

Гребнев кивнул и вышел. Оболенский последовал за ним, на прощание посмотрев на Андрея так, будто уже назначил его личным политическим преступлением. Ростовцев задержался.

— Двенадцатую гильзу нашли, — сказал он.

— Я слышал.

— В трещине между камнями. Матрос Пыжов заметил.

— Передайте Пыжову спасибо.

— Передам. И… господин Плеханов.

— Что?

Мичман хотел спросить о последнем бое. Это было видно. Потом вспомнил взгляд Андрея и выбрал другой вопрос.

— На вашем флоте мичман — офицер?

— Нет. Отдельная категория между старшинами и младшими офицерами. По работе ближе к вашим опытным нижним чинам, только прав и обязанностей больше.

— Тогда зачем слово то же?

— История любит оставлять название и менять содержимое.

Ростовцев подумал.

— Значит, вы не старше меня по чину.

— В вашем флоте — вообще никто.

— Но требуете, чтобы вас называли старшим мичманом.

— Это моё звание. Единственное, что у меня осталось кроме имени.

Молодой офицер перестал спорить.

— Отдыхайте, — сказал он. — Госпожа доктор всё равно не позволит вам делать другое.

Когда дверь закрылась, Бельская поставила историю болезни на тумбу и закатала рукава.

— Теперь, — произнесла она, — начнём сначала. И если ещё раз ответите «терпимо», я запишу: «пациент намеренно препятствует лечению».

— У вас это считается диагнозом?

— У моряков — почти всегда.

Она достала из футляра стеклянный диск в серебряной оправе. Не тот, которым пользовался Кудинов. На этом были выгравированы десятки тонких концентрических окружностей.

— Рубаху снимите.

— А ужин сначала не положен?

— Если будете вести себя прилично.

Андрей снял рубаху.

За окном «Зоркий» дал короткий гудок. По гавани прошла синяя волна, скользнула под каменной стеной и на мгновение осветила снизу корпус лазарета.

На подоконнике дрогнула ложка.

Мир был невозможным, чужим и до смешного рабочим.

И где-то в его центре уже составляли приказ, кому отвечать за человека, которого здесь не должно было быть.

Бельская тем временем расставляла на тумбе инструменты. Стетоскоп Андрей узнал сразу, хотя трубки у него были обтянуты тканью, а раструб выточен из серебристого металла. Термометр тоже выглядел знакомо. Рядом легли три стеклянные пластины, медная сетка и плоская коробочка с заводной рукояткой.

— Это всё обязательно? — спросил он.

— Нет. Обязательно только то, что вы будете выполнять мои распоряжения. Остальное помогает понять, какие именно.

Она снова проверила зрачки, заставила следить за пальцем, затем неожиданно спросила:

— Какой сегодня день недели?

Андрей назвал дату и задумался. В его календаре это была пятница. В этом мире — если високосные годы шли так же и календарь не меняли — тоже.

— Пятница.

— Где вы находитесь?

— Лазарет военно-морской базы «Святой Михаил», Соловецкие острова, Российская Империя.

— Кто государь?

— Николай Четвёртый Кириллович. Прочёл на доске и в газете. Не знаю, как выглядит и сколько правит.

— Хорошо. Три слова: якорь, яблоко, медь. Запомните.

— Якорь, яблоко, медь.

— Повторите позже. Теперь поднимите руки и закройте глаза.

Он подчинился. Левую руку чуть повело вниз. Бельская коснулась локтя, потом старого шрама у плеча.

— Это после контузий?

— После второй. Проходит, когда высплюсь.

— Вы сегодня не выспитесь.

— Уже понял.

Она выслушала сердце, лёгкие, простучала рёбра. На вдохе боль сбоку усилилась, но дыхание не проваливалось. Бельская записывала быстро, привычным мелким почерком.

— Ваши врачи что делали после трёх контузий?

— Лечили.

— А вы?

— Возвращался в строй.

— Это не лечение.

— Зато честный ответ.

Она подняла глаза.

— У вас есть близкие родственники с болезнями сердца, припадками, душевными расстройствами?

— Отец умер от инфаркта. Мать — онкология. Брат здоров, насколько знаю. Сестра тоже.

— Возраст?

Он назвал. Бельская остановила карандаш.

— Сестра младше вас на двадцать лет?

— Да.

— Дети у вас есть?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

— Когда в последний раз видели семью?

— Не относится к ране.

— Относится к состоянию человека, который утверждает, что умер и проснулся за сто с лишним лет до рождения своих родителей.

— Восемь месяцев назад. С братом говорил недели три назад, с сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Андрей посмотрел на неё.

— Не знаю.

Бельская не извинилась за вопрос и не отвела глаза. Только поставила точку в строке.

— Я не следователь, — сказала она. — Мне не нужно ловить вас на лжи. Но тело слышит то, что человек пытается не говорить. Пульс ускорился. Дыхание стало мельче. Если я буду касаться этой темы во время диагностики, реакции могут исказить рисунок.

— Тогда не касайтесь.

— Именно это и выясняю.

Она проверила повязку, сняла внешний слой и удовлетворённо кивнула работе Кудинова. Затем взяла серебряный диск.

— Якорь, яблоко,