Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин
По другую сторона она.
Молодая женщина лет двадцати пяти. Простое пальто, берет на голове. Рядом прижался к ноге мальчик четырёх лет. Она тоже увидела и остановилась.
Так я их и изображу, будто поймав это мгновение. Между ними метров двенадцать. И четыре года разлуки и ожидания. Он уходил на фронт совсем молоденьким парнишкой, она осталась в его памяти юной девушкой.
Теперь перед нею мужчина с осунувшимся лицом и ранней сединой.
Они узнали друг друга, но всё ещё не могут в это поверить.
А вот мальчик отца узнать не может, он смотрит на военного серьёзно и настороженно.
К сожалению, Никитский поручил мне большое полотно и сложновато будет успеть к выставке.
— Андрей Андреевич, Вы же сами настояли увеличить холст, чтобы получить больше пространства.
— Лёша, оставь эти вопросы мне. На носу майские праздники и такая картина будет очень востребованна. Нельзя всегда рисовать что хочется.
— Да я это понимаю, но не переезжать же жить сюда в мастерскую.
— Щербакова!
Наши отношения с девушкой остаются сложными. После знаменательной и откровенной встречи мы оба словно разучились общаться нормально. Ничего такого вроде не произошло, правда недосказанность мешает мне улыбнуться ей. Хотя каждое утро мы исправно здороваемся.
— Привет.
— Доброе утро.
И всё. Раньше она могла подойти, заглянуть через плечо, отобрать кисть и заявив, что я опять намесил «грязи», усесться рядом на подоконник и болтать ни о чём.
Сейчас между нами встала та женщина в вечернем платье — тонкая и незнакомая, с гладким тёмным каре и огромными глазами, которые лишь на мгновение встретились с моими и испуганно ушли в сторону.
Самое паршивое — что ни вернуть прежнюю Лену, ни те беззаботные отношения невозможно. А что делать с нею новой — я не знаю.
Лена работала у дальнего окна. Услышав свою фамилию, она вопросительно подняла голову, — звали, Андрей Андреевич?
— Звал, будешь помогать Соколову.
Та стрельнула глазами в мою сторону.
— Почему я?
— Потому что холст большой, а времени нет. Он один со своей манерой до ишачьей Пасхи провозится. Будет расписывать в деталях грузчика в хвосте состава. Возьмёшь на себя второй план.
Лена не спорит, да этот и глупо с нашим авторитарным шефом.
— Весь?
— Не наглей. Главные фигуры его. Руки, лица — не трогать. Свет тоже. А вот станция, вагон и массовка, дальние фигуры — поможешь. Подмалёвки, где автор скажет. Короче разберётесь, опыт совместной работы у вас есть.
Так мы остались перед эскизом вдвоём. И невольно начали общаться.
— Привыкай Соколов. Теперь нас опять двое.
Поначалу было нелегко — находится рядом, касаться плечами и руками, спорить о цвете и меняться кистями.
Это случилось недели через две. Мастерская опустела, народ рассосался. Лена вроде как уже оделась и подошла ко мне сзади. Не помню, я что-то пошутил, она легко толкнула меня плечом и рассмеялась. Звонко и заразительно, как делала это прежде. Это заставило меня выпрямиться и наши лица оказались рядом. Улыбка ещё осталась на её губах, но смех исчез. В бездонных омутах глаз мелькнули одновременно страх, растерянность и нечто почти неуловимое.
Я замер только на мгновение, потом почти невесомо поцеловал её в губы.
Этот робкий поцелуй словно сорвал последнюю преграду. Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, будто оба испугались того, что сейчас произойдёт. А потом уже не осталось ни сомнений, ни осторожности.
Лена всхлипнула и прижалась ко мне всем телом. Дальнейшее не требовало слов — торопливо, жадно, с каким-то безумным ощущением слишком долго сдерживаемого чувства. Одежда полетела на пол, к испачканным краской тряпкам. Мы то смеялись от собственной неловкости, то снова целовались, забывая обо всё вокруг. А потом была близость — отчаянная и удивительно естественная, словно именно к этой минуте нас и вели последние недели. И когда всё стихло, мы ещё долго не размыкали объятий, уже понимая, что прежних отношений не будет.
Проводив Лену, я уже в тесноте добрался до общежития. Настроение было совсем неподходящим для неприятностей. Я всё ещё ощущал вкус её губ и вспоминая обрывки нашего разговора невольно улыбнулся.
Поэтому на серую «Волну», стоявшую у здания, я вовсе не обратил внимания. Но пришлось, когда одновременно открылись обе задние двери и мне преградили дорогу.
— Алексей Соколов? Добрый вечер. — И он достал из внутреннего кармана удостоверение красного цвета. Я лишь успел заметить фотографию, большой герб и несколько строчек мелкого текста.
На внешней стороне вытеснены золотом буквы — КГБ СССР.
Вот теперь у меня внутри всё оборвалось. Об этой конторе я слышал только плохое.
— Старший лейтенант Карпов, — вежливо представился первый, — Вы не могли бы проехать с нами.
— Прямо сейчас?
— Желательно, буквально пара вопросов.
Уже в машине я мучительно рассуждал: что они знают обо мне? Явно мы с Полиповым засветились, встречаясь неоднократно. Слить меня он не должен по идее. Ему и его группке авантюристов это не нужно. Тогда следует попытаться расслабиться и вести себя естественно.
Хотя естественно — это как? Кричать и биться в истерике. Или спокойно, даже меланхолично плыть по течении.
— А Вы можете хоть намекнуть, в связи с чем я понадобился?
— Не переживайте, скоро Вам всё объяснят.
Когда меня провели внутрь трёхэтажного мрачного здания, вежливость моих сопровождающих приняла другой оттенок.
— Ремень.
— Простите, что?
— Ремень снимите пожалуйста, так положено. Шнурки тоже.
У меня забрали всё, ключи, деньги и часы. И определили в небольшую комнату с решёткой на окне. Из удобств лишь панцирная койка, прикрученная к полу. И тусклая лампочка под потолком, забранная металлической сеткой.
Первый час я ждал, что за мной придут побеседовать. Потом понял, что уже ночь и нужно попытаться уснуть.
Тонкий и жёсткий матрас пах чем-то казённым — пылью, старой тканью и дезинфекцией. А подушка была не многим толще сложенного вдвое полотенца. Уснуть я, конечно, не смог. Всю ночь передо мной крутилось лицо Полипова и умирающего старца в палате кремлёвской больницы.
Немного облегчило общение с Доком, тот отчитался, что терапевтический комплекс успешно развернулся, пациент значительно лучше себя чувствует и даже самостоятельно встал. Хоть тут не налажал.
Под утро я всё-таки провалился в