Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин

А через два часа я уже сел на электричку, идущую с Белорусского вокзала. Забежав в общагу переоделся и взял деньги на дорогу, на случай непредвиденных расходов.

Прямой поезд до Уваровки будет нескоро, поэтому сел на первый попавшийся. Доеду до Можайска и там уже пересяду. Оттуда в принципе можно и на автобусе. Или даже частника поймаю.

Пока трясся в вагоне электрички прокручивал в очередной раз свои мысли насчёт происходящего.

Сразу после того разговора с Полиповым я долго мучался, пока не решился помочь. Ведь для меня всё происходящее в Кремле имеет приблизительно то же значение, какое для того же Полипова имели бы распри среди бояр при дворе Ивана III.

Нет, как любой нормальный человек я неплохо знал историю России. Тем более сталкивался с определёнными знаковыми периодами благодаря совей работе. Мне доводилось изучать имена, даты, кто с кем воевал, кого казнили и кто на ком женился. Более того, у меня была возможность узнать подробности бытовой жизни некоторых персон, чьи портреты я рисовал в прошлой жизни.

И разумеется, ближайшую историю России после падения СССР я знаю неплохо. В учебниках и СМИ подавалось так, что всё было почти закономерно. Один общественный строй (капитализм) пришёл на смену другому, отжившему социализму. Это якобы была неизбежность. Россия дважды за XX век прошла через разрушения основ. В семнадцатом году и девяносто первом.

Серьезные профессиональные исследователи и историки уже XXII века, труды которых я изучал — уверяли, что оба эпохальных события отнюдь не были такими уж закономерными.

Да, первая мировая война обострила внутреннюю ситуацию в стране. Но сама идея построить новый мир, уничтожив прежний до основания, родилась не в деревне и не на заводе. Ни рабочий, ни крестьянин не вышел бы на баррикады по собственной воле. Это в большей степени было зарубежное влияние. Миллионы русских крестьян и рабочих, солдат и офицеров, целый народ оказался втянут в чей-то гигантский эксперимент, смысла которого никто не понимал.

Одни строили новый мир с весьма туманными очертаниями.

Другие защищали старый и по сути свой образ жизни и свои семьи.

Третьи вообще ничего не хотели — только чтобы их оставили в покое.

А мясорубка перемолола всех. Исчезли целые прослойки общества — дворянство, духовенство, купечество, офицерство и интеллигенция. Потом добрались до крестьян, а позже гигантский удав принялся и за своих создателей — самих революционеров. А за красивыми словами о всеобщем счастье оказались совсем некрасивые вещи. Расстрелянные отцы, пропавшие братья, безутешные вдовы и сироты.

И через семьдесят лет всё повторилось, только на другом витке развития. На это раз не будет штурма Зимнего и гражданской войны. Но будет даже страшнее из-за внешней обыденности. Они лягут спать гражданами одной страны, а проснутся в пятнадцати разных государствах. А потом пропаганда долго и красиво будет объяснять, что иначе быть не могло — это историческая неизбежность.

Вот только я знаю немного больше, чем соратники Полипова. Да Союз был болен и экономика буксовала, система управления устарела. Но болезнь не означает смерть. Страну легче было реформировать, чем опять ломать основы. С водой выплеснули и ребёнка, советский опыт ведь накопил и немало позитивного.

Получилось иначе, сначала пришли кремлёвские старцы. Их сменил благостный прожектёр, который принялся перестаивать огромный дом, не вполне представляя, какие в нём стены несущие.

Ну и точку поставил честолюбивый политикан, для которого его собственные интересы были выше государственных.

Страна покатилась в пропасть, миллионы людей выкинуты за ненадобностью.

Это и оказалось для меня решающим фактором. Я бы не хотел, чтобы тот же Никитский пошёл разукрашивать стены дворцов новых нуворишей, бывших бандитов и воров. Наши ребята из мастерской — им вообще прямой путь на рынок, торговать шмотками. Туда же отправится и рабочая элита с классными инженерами. Ну и мне тоже будет невесело в такой обстановке. И как смотреть тогда на друзей, хороших знакомых, соседей — просто людям в глаза, рядом с которыми я живу. Зная, что скоро их лица потускнеют, плечи согнутся и в глазах появится безнадёжность. Людей, на которых разом обрушится разваливавшаяся страна со всем ворохом её бед и страхов.

Хотя — кто-то приспособится, некоторые разбогатеют, а кое-кто даже почувствует себя всемогущим королём.

И вот сейчас у меня есть возможность что-то изменить, хотя бы попробовать. Если Брежнев протянет лет десять и сможет провести определённые реформы, возможно страна обойдётся без серьёзных потрясений.

Попав в свой дом, я первым делом навестил Дока в его закутке. И скормил ему все полученные материалы. Для этого он выдвинул порт приёмно-диагностического шлюза, представляющий собой лоток в нише лабораторного отсека. Я поместил туда и машинописные листы, фотографии, рентгенограммы, плёнки ЭКГ. А также ампулы, пробирки с образцами крови, мочи и прочими биоматериалами.

Когда вложил бумаги и спросил, сможет ли их Док усвоить, его ответ меня поразил тем, что это была уже не обычная реакция бездушной машины. Они не умеют иронизировать, а Док ухитрился:

— Алексей, я умею читать структуру белковой молекулы. Кириллица представляет для меня существенно меньшую сложность.

Далее остаётся только ждать. Поэтому чтобы отвлечься я занялся печью. Дом выстыл и находится в нём неприятно. Да и в магазин наведаться нужно. Мне тут куковать до вечера. Если всё будет нормально, то я могу успеть на вечерний поезд в Москву.

А пока шёл анализ данных я смог пообщаться с Доком на одну волнующую меня тему:

— Ты предлагаешь изменить систему ценностных приоритетов пациента? — Док как всегда своеобразен.

— Поясни, какая разница?

— Существенная. Приказ требует подавления воли, — это то, что ты предлагаешь. Коррекция приоритетов наоборот оставляет пациенту возможность самостоятельно принимать решения.

Ага, то есть можно усилить уже существующие черты и склонности во внешней политике, неприятие риска большой войны, стремление оставить после себя устойчивую страну, недоверие к чрезмерным военным расходам. Но конкретные решения он будет принимать сам.

— То есть мы можем заложить пациенту определённые закладки? Типа сокращения помощи зарубежным режимам и увеличения вложений в социальную сферу?

— Да, это возможно.

— Так в чём проблема?

— Ты перечисляешь решения, последствия которых мы не способны спрогнозировать. Ни я, ни ты, никто.

— Так что ты предлагаешь?

— Ты станешь внешним оператором медицинской системы, находящейся в теле пациента. Ты сможешь менять режим лечения, проводить полную диагностику и продлевать ресурс системы. Ну и возможна также опция нейрокоррекции. Это не является прямым управлением.

— Интересно, продолжай.

— Сама колония автономна. Проблема в связи. Я отсюда не дотянусь до колонии. Тут нужен ты. Я могу изготовить небольшой ретранслятор, работающий на