Служба продолжается - Вильгельм

Игла на регистраторе задрожала.

— Не увеличивайте, — сказал Журба.

— Я не увеличиваю.

— Тогда что это?

Линия на пластине разделилась надвое. Первая повторяла ритм сердца. Вторая шла рядом, сбивалась, пыталась пересечь первую и уходила к краю.

— Выключайте, — сказал Андрей.

Бельская уже выключила.

Журба снял пластину, поднёс к лампе. Усы у него медленно опустились.

— Две реакции.

— Я вижу.

— Одна внутренняя. Вторая… наружу просится?

— Не формулируйте вывод до повторения.

— А повторять ему сейчас нельзя.

— Поэтому и не формулируйте.

Техник накрыл пластину чёрной бумагой.

— Я должен сделать запись в журнале.

— Сделаете под шифром палаты. Без фамилии.

— В журнале приборов шифры запрещены.

— Я дам письменное распоряжение.

— Вы не заведуете материальной частью.

— Тогда позовём капитана Гребнева и объясним ему, почему рисунок неизвестного пациента вечером будет обсуждать вся база.

Журба обиделся.

— Я двадцать два года храню врачебную тайну.

— Поэтому позвала вас, а не молодого Лебедева.

— Лебедев болтун.

— Именно.

Он снял лепестки, задержав один на правом предплечье.

— Кожа реагирует быстро. У местного взрослого при первом касании рисунок был бы уже поляризован.

— Что значит местного? — спросил Андрей.

— Родившегося здесь. На Земле.

Техник сказал это совершенно буднично.

— Вы знаете другие земли?

— Земли — нет. Миры — да. Через врата ходят партии. На тех, кто возвращается, иногда фон чужой. Но тело всё равно наше, рисунок остаётся.

— Пётр Фаддеевич, — предупредила Бельская.

— Он и так на Соловках. О вратах снаружи знает любой грамотный.

— Я не знаю, — сказал Андрей.

Журба замолчал.

— Совсем?

— В моём мире нет магии и врат.

— Тогда как вы сюда попали?

— Если выясните, скажите капитану. Он интересовался.

Техник несколько секунд изучал его лицо, потом аккуратно собрал провода.

— Мне надо снять копию пластины.

— Одну, — сказала Бельская. — Оригинал останется у меня.

— Будто я собирался украсть.

— Вы собирались показать Крестову.

— Только Крестову.

— Вон.

Журба покатил тележку к двери, бормоча про врачей, которые требуют точных измерений и не дают поговорить с человеком. Анна Павловна пропустила его в коридоре и внесла овальную пластину размером с тарелку. По краю шли зелёные деления.

— Сосудистая, — сказала она. — Из четвёртой операционной. Там спрашивали, когда вернёте.

— Через час.

— Я сказала через два.

— Вы меня знаете.

— Потому и сказала.

Сестра помогла Андрею лечь, подложила валик под повреждённую ногу. Двигалась уверенно, не спрашивая разрешения на каждое прикосновение. Когда он попытался сам поправить подушку, она перехватила руку.

— Лежите. Мы за вами потом бегать не собираемся.

— Здесь все такие добрые?

— Нет. Это лазарет.

Она вышла, оставив Бельскую с новым прибором.

— Сейчас будет больно? — спросил Андрей.

— Нет. Сейчас будет скучно. Я проверю старые повреждения и посмотрю, куда пошла проба. Не разговаривайте десять минут.

— Легко.

— Уже соврали.

Пластина зависла в нескольких сантиметрах над грудью. Бельская не держала её: медленно водила пальцами вдоль зелёных делений, и устройство перемещалось послушно. По стеклу проступал рисунок сосудов. Андрей узнавал крупные линии, хотя мелкие ветви выглядели как карта речной системы.

Когда пластина дошла до левого бедра, рисунок потемнел.

— Пуля? — спросила Бельская.

— Осколок и пуля рядом. Пулю вынули, мелочь осталась.

— Мышца зажила с укорочением. Сосуды обходят рубец. Нерв частично повреждён.

— Знаю.

— Ваши врачи не исправили?

— Не всё исправляется.

— У нас тоже.

Она провела пальцем над шрамом. Зелёный свет собрался вокруг тёмного участка.

— Я могу уменьшить спазм и улучшить кровоснабжение. Старый нерв не отращу за один раз. Мышцу придётся перестраивать постепенно, с питанием и упражнениями.

— Не надо.

— Почему?

— Сначала выясните, что ваши приборы со мной делают.

Бельская посмотрела на него почти одобрительно.

— Наконец разумное решение.

— Я их иногда принимаю.

— Запишем как редкий симптом.

Она продолжила осмотр. Нашла следы перелома двух рёбер, старое повреждение правого плеча, маленький осколок у лопатки, изменения сосудов после контузий. Каждый раз спрашивала год и обстоятельства. Андрей отвечал, пока вопросы касались тела.

— Сколько раз теряли сознание от взрывов?

— Точно — три. Возможно, больше.

— «Возможно»?

— В бою не всегда кто-то стоит рядом с часами.

— Судороги были?

— Нет.

— Провалы памяти?

— После второй — минут двадцать. Потом восстановилось кусками.

— Шум постоянный?

— Тихий. Усиливается после выстрелов, недосыпа, давления.

— Головные боли сколько раз в месяц?

— Два-три.

— Настоящее число.

— Пять-шесть.

— Почему солгали?

— Потому что два-три мешают службе меньше.

Бельская отложила карандаш.

— В вашем мире врачи тоже видят ложь?

— Нет. Просто задают вопрос второй раз.

— Значит, опыт у вас богатый.

— Мне сорок семь.

— Это не старость.

— Для штурмовой роты уже не юность.

Она ничего не ответила. Пластина поднялась к голове. В висках появилось мягкое давление, шум в ушах стал громче.

— Хватит, — сказал Андрей.

Устройство сразу отлетело в сторону, словно его дёрнули ниткой.

Бельская поддержала ему затылок. Несколько секунд комната качалась, потом остановилась.

— Что видите?

— Вас. Окно. Две лампы. Световой круг слева.

— Круг есть на самом деле. Двоение?

— Нет.

— Пальцы посчитайте.

— Три.

— Теперь?

— Пять. Вы специально быстро меняете.

— Значит, следите.

Она позвала Анну Павловну, велела принести сладкий чай и снять пульс через каждые десять минут. Потом села у окна с пластинами и начала сравнивать линии. Андрей лежал молча, пока сердце не вернулось к обычному ритму.

— Объясняйте, — сказал он.

— Сначала выводы.

— Я и прошу выводы.

— У вас нет следов естественного многолетнего воздействия маны. Ни в костях, ни в сосудистой стенке, ни в нервной ткани. Даже люди с ничтожным резервом к двадцати годам имеют характерные уплотнения. Вы — нет. Это подтверждает по меньшей мере одно: выросли вы не здесь.

— На Земле, только другой.

— Возможно. Ваши старые повреждения обычны. Никакого лечебного вмешательства, никакого внутреннего укрепления. При этом после появления на берегу ткани начали принимать ману из среды. Очень мало, бессистемно, но начали.

— Почему?

— Потому что живой организм приспосабливается. Почему сразу в двух направлениях — не знаю.

— Какие два?

Она положила рядом две закопчённые пластины. На одной шли линии обычного сердечного ритма. На другой двойной рисунок расходился к краям.

— Основная реакция замыкается внутрь: мышцы, сосуды, нервы. Так формируется боец внутреннего пути. Слабая вторая реакция ищет выход к коже и дальше. Так начинается внешний контур мага.

— И что из этого у меня?

— Пока — воспалённый мужчина с очень плохой привычкой игнорировать симптомы. Способности нет. Есть направление перестройки.

— Сразу два.

— Да.

— Это редкость?

— У ребёнка до первых упражнений контуры пластичны. Иногда выбирают поздно, иногда сохраняют несколько слабых профилей. У взрослого опытного мага или бойца второй путь почти всегда конфликтует с первым. Каналы уже специализированы. Попытка перестроить их