Служба продолжается - Вильгельм

— А у меня нечему конфликтовать.

— Именно.

— Значит, повезло.

— Нет.

Ответ прозвучал резко.

— Не путайте отсутствие старых ограничений с безопасностью. Ваш организм строит сеть без детского периода адаптации и без обучения. Он использует то, что уже знает: боевые реакции, старые травмы, стрессовые шаблоны. Если вы попытаетесь сознательно протолкнуть больше энергии, чем новые пути выдержат, они порвутся. Внутри. Без красивого света снаружи. Вы можете умереть от внутреннего кровотечения прежде, чем поймёте, что сделали.

— Я пока ничего делать не собираюсь.

— Ваше тело уже делает.

Анна Павловна принесла чай с тремя кусками сахара и осталась у двери, пока Андрей пил. Бельская тем временем надела тонкие перчатки из бледной ткани и сняла повязку с бока.

— Рану я закрою обычным способом. Мягкая биотическая поддержка допустима, но сначала проверю реакцию на старом рубце.

— На каком?

— Выберите тот, о котором не жалеете.

— Они все мне не дороги.

Он показал короткий белый след на правом предплечье — порез металлом во время ремонта, лет двадцать назад.

Бельская положила два пальца по краям рубца. Никакого диска, никаких проводов. Закрыла глаза, выдохнула.

Сначала Андрей почувствовал тепло. Обычное, как от ладони. Потом под кожей возник зуд, сильный и точный. Белая полоска порозовела. Края медленно подтянулись друг к другу, поверхность стала мягче.

Он не отводил глаз.

На войне он видел препараты, которые останавливали кровь, хорошие операции, вакуумные повязки, аппараты, возвращавшие людей после клинической смерти. Всё имело механизм, даже если сам Андрей не мог его рассчитать. Здесь женщина держала пальцы на двадцатилетнем шраме — и организм переписывал старую работу.

Через полминуты Бельская убрала руку. Рубец остался, но стал тоньше и темнее, будто ему было не двадцать лет, а два месяца.

— Фокус? — спросила она.

— Я не говорил.

— Подумали.

— Подумал.

Она взяла иглу, быстро уколола рядом с рубцом.

— Чувствуете?

— Да.

— Здесь?

— Слабее.

— Нерв не восстановлен полностью. Я изменила только поверхностную соединительную ткань и кровоснабжение. Организм оплатит работу белком, водой, солями и частью моего резерва. Если попытаться за минуту убрать все ваши рубцы, вы получите лихорадку, отёк и, возможно, отказ почек. Магия не отменяет цену.

Андрей провёл большим пальцем по изменившейся коже.

— Но делает невозможное.

— Для вас.

— Для любого врача моего мира.

— Тогда ваши врачи научились другому. Вы сказали про электричество сердца раньше Журбы.

— Научились много чему. Не всему.

Она стала обрабатывать свежую рану. Вокруг краёв появилось зеленоватое свечение, слабое, почти прозрачное. Боль сначала усилилась, затем ушла. Андрей видел, как мелкие сосуды перестают сочиться, а воспалённая краснота бледнеет. Рана не закрылась чудесной гладкой кожей. Она просто стала выглядеть так, будто заживала три дня правильно и без инфекции.

— Теперь верите? — спросила Бельская.

Он мог ответить, что верит только измерениям. Мог потребовать повторения, независимой проверки, объяснения физики. Но изменившийся шрам был на его руке. Отрицать его значило не быть рациональным, а прятаться за знакомыми словами.

— Да, — сказал Андрей.

Слово далось труднее, чем признание собственного поражения.

Магия существовала.

Не в книге, не в чужом рассказе, не в светящейся ладони на расстоянии. Она вошла в его тело, заставила старую ткань меняться и оставила зуд под кожей.

А вместе с признанием исчезла последняя удобная версия. Не было ни секретной базы, ни постановки, ни галлюцинации, которую можно переждать. Он находился в 1890 году мира, где русский военный врач чинил рубцы руками.

— Хорошо, — сказала Бельская. — Теперь вы перестанете смотреть на меня как на шарлатанку.

— Не обещаю. У нас врачи тоже умеют убедительно показывать результат и потом выставлять счёт.

— Счёт оплачивает Морское министерство.

— Тогда точно будет завышен.

Анна Павловна тихо фыркнула у двери.

Бельская перевязала бок, проверила температуру и велела Андрею лечь. Он почувствовал усталость внезапно: тело словно держалось, пока существовал спор, а после капитуляции отпустило ремни.

— Спать теперь можно? — спросил он.

— Два часа. Сестра разбудит и проверит речь, зрачки, память.

— Гребнев хотел продолжить разговор.

— Гребнев переживёт.

— Человек из Канцелярии?

— Тоже. Если не переживёт, мне будет проще.

Она собрала пластины в чёрный футляр. Сосудистую карту положила отдельно.

— Кто увидит результаты? — спросил Андрей.

— Я, капитан Гребнев и тот, кому он обязан доложить. Возможно, специалист Императорской комиссии по пространственным явлениям.

— Академики?

— Хуже. Практики, которые считают себя академиками.

— Гребнев сказал, меня не арестовали.

— Это не медицинский вопрос.

— Я спрашиваю, имею ли право отказаться от дальнейших опытов.

Бельская перестала закрывать застёжку.

— От лечения — имеете. От обследования при подозрении на опасное воздействие — не полностью. База может ввести карантин. Но я не позволю никому ставить на вас опыт без объяснения и согласия, пока вы способны решать сами.

— Почему?

— Потому что вы пациент.

— Слабая защита против государства.

— Не знаете вы наших врачей.

Она сказала это спокойно, без бравады. Андрей поверил больше, чем красивой клятве.

— Тогда ещё один вопрос. Мана может влиять на мысли?

— Нервная школа может вызывать сон, подавлять боль, усиливать страх, нарушать координацию. Опытный специалист способен вмешиваться глубже. Закон ограничивает такие практики, Канцелярия пользуется ими по особым разрешениям.

— Вы применяли ко мне?

— Нет.

— Приборы?

— Нет.

— Как я проверю?

— Сейчас — никак.

Честный ответ снова оказался убедительнее успокоения.

— Если придёт следователь и предложит красивую светящуюся штуку, что делать?

— Позвать меня. Или потребовать письменное назначение. Вряд ли поможет против высшего приказа, но создаст бумагу, которую кто-то потом будет вынужден объяснять.

— Бумага сильнее магии?

— В Российской Империи? Иногда значительно.

Она вышла, унеся футляр.

Анна Павловна задёрнула половину шторы и села у двери с вязанием. Часовой остался снаружи. Андрей лёг на спину, положил руки поверх одеяла.

— Вы всё слышали? — спросил он.

— Я сестра на дежурстве. Я слышу всё и не помню ничего, что не записано в истории болезни.

— Удобно.

— Не всегда.

— Магия у вас есть?

— Малый практический допуск биотической школы. Могу держать кровь, обеззараживать и снимать простой спазм. На большее резерва нет.

— Все учатся?

— В школе показывают основы безопасности. Как не трогать чужую схему, как уйти от выброса, как вызвать помощь. Дальше кто способен и кому деньги позволяют.

— Значит, талант не делает человека дворянином.

Анна подняла бровь.

— С чего бы? Я дочь почтового служащего. Госпожа доктор — дочь врача. Дворяне любят рассказывать, что сильные линии у них от хорошей крови. Может, и от крови. А может, потому что детей кормят лучше и учат с пяти лет.

— Опасно говорите.

— Вы же коммунист. Вам должно понравиться.

Андрей повернул голову.

— Уже рассказали?

— В палате тонкие двери. И капитан Гребнев говорит громче, когда сердится.

— А вы