Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Наши эксперты сформировали ваш, так скажем, душевный портрет. Вы не похожи на своих ровесников, но это часто бывает в годы потрясений. Проблем три: вы патриот, однолюб и увлечённый профессионал.

— Проблем? — уточнил я, чуть выждав.

— Ну, для того, чтобы привлечь кого-то к сотрудничеству — да, — деликатно, по-Лондонски завернул он фразу про «склонить» или «завербовать». — Есть различные способы, проверенные веками, но они отвратительно непредсказуемы именно с ярыми патриотами, теми, кто любит исключительно собственных жён и свою работу. С такими приходится работать или дольше, или грубее.

Говард, стоявший у двери, сдвинулся чуть ближе к нему, к стоявшей рядом табуретке, но не сел.

— Я буду предельно честен с вами, Иван. Если ваши наработки, которые так силились получить колбасники и мясники Канариса, не покинут пределов России, это будет очень плохо для меня. Но я не оставляю надежды на то, что взрослые и умные люди всегда могут найти общий язык. Я бы никогда не позволил себе угрожать вашей чудесной супруге, тем более покушаться на её жизнь, как опрометчиво поступили немцы. Угрожать вам лично, как говорили наши специалисты, тоже бессмысленно. Но они не учли одного…

То, как он серой тенью преодолел этот метр, что разделял нас, я не успел даже различить. Зато увидел тонкую иглу небольшого, кубика на два всего, шприца, что почти прижалась к вене на моём правом кулаке. Который прижимала к моему же бедру холодная и жилистая рука Джеймса Смита.

— Я крайне признателен вам за предельную честность, Джеймс. Хоть и представлял её себе немного иначе, — чуть поморщившись, сказал я.

Морщился не от презрения, страха или брезгливости, а от того, что ждал скорого выстрела из-за стенки, и последующих брызг английских крови и мозгов. Но вот ведь какой шустрый оказался гордый брит!

— А между тем, Иван, это именно она.

Игла не двигалась, хотя кончик её едва не подцепил кожу на тыльной стороне ладони. Так долго сохранять неподвижность инструмента может не каждый врач, даже очень профессиональный. Я бы, после сегодняшних поступлений и операций, так не смог точно.

— Вас глупо пугать, Иван. Но с вами можно и нужно разговаривать, как с умным человеком. Возможно, даже излишне, подозрительно умным для ваших лет, но это не имеет здесь и сейчас никакого значения, — продолжал он спокойно.

А я только в этот момент подумал о том, что этот «фотокорреспондент» вполне мог ещё на входе оценить места возможного расположения отверстий в стенах, траектории полёта пуль, сектора обстрела и всё такое прочее, о чём мне пришло в голову задуматься вот только что. И ещё подумалось о том, что его слова сейчас очень походили на сказанные не так давно товарищем «секретарём». Выходит, и эти двое могут быть проверкой со стороны НКВД или контрразведки? Или не выходит?

— И, помня о вашем уме и врачебной рассудительности, я предлагаю Вам задуматься вот о чём. Вас едва не убили немцы. Это довольно глупый, отчаянный, безрассудный поступок с моей точки зрения, но я могу не знать всех их сёкамстансиз… как это?.. обстоятельств, да. Вы спаслись чудом, а чудеса, и вы, как врач, не дадите мне ошибиться, явления штучные, редкие и слабо поддающиеся планированию, не так ли?

— Вы правы, мистер Смит, так оно и есть, — ну а с чем тут спорить?

— Хорошо. Значит, вы разделяете моё предположение о том, что рассчитывать на постоянное везение и чудеса, довольно легкомысленно?

— Вполне.

— Очень хорошо. А теперь я объясню смысл этой сцены с вашей рукой. Вот вы смотрите сейчас на неё и думаете: О’кей, там может быть вода, а может быть и яд. Если вода — это хорошо. Если яд — это плохо. И, как врач и, я повторюсь, умный человек, немедленно отдаёте себе отчёт в том, чего вы успели и чего не успели сделать. Кого-то спасти, кого-то научить, разработать уникальный препарат или методику. Это не говоря уж о том, что придётся оставить вдовой вашу чудесную молодую жену, как ни противно мне самому такое говорить.

Я стиснул зубы. Во-первых, потому что Смит и впрямь будто читал мои мысли, а во-вторых, потому что мне слушать такое было ничуть не менее противно, чем ему — говорить. Но игла была рядом с моей веной, а не его.

— Мы, Иван, я имею в виду подданных Короны, не в том положении, в каком была та группа Абвера в советском тылу. Да, мы тоже рискуем, мы тоже можем быть раскрыты, арестованы, расстреляны энд соу он… и прочее. Поэтому я рискну сделать вам и тем, кто, вероятно, может сейчас меня слышать, предложение другого характера.

Он глубоко вздохнул, будто собираясь с мыслями.

— Сотрудничество, Иван. Совместная работа на благо двух стран. Изначально двух, а там уж как пойдёт. Великобритания и Советский Союз объединят усилия в части обучения врачей и разработки новых лекарств. Наши и ваши учёные и химики, работая заодно, наверняка достигнут лучших результатов быстрее, чем по одиночке.

— Как вы себе это представляете, мистер Смит? — ну, если «укола зонтиком» пока не последовало, то чего бы и не поговорить, конечно?

— Зовите меня Джеймсом, дружище. Но, боюсь, то, как мы с вами будем себе это представлять, не имеет никакого значения. От нас в этой истории, если ей суждено будет получить какое-то развитие, зависеть будет немногое. От вас, например, ваше принципиальное согласие, которое, разумеется, нужно будет согласовать с вашим куратором. А я уверен, что он у вас есть, и наверняка очень высокого ранга.

— Продолжайте, Джеймс.

— Если моё правительство завтра пришлёт ноту о желании сотрудничать, ваши её тут же похоронят. Или сперва будут долго и всесторонне изучать, и похоронят чуть позже. У этой истории, как часто бывает, есть один ченс… шанс на миллион. Например, такой, что полученные по дипломатическим каналам документы будут ожидать не только люди товарища Молотова.

— Вы полагаете, это возможно?

— Оу, Иван, я был свидетелем того, как ограниченный контингент медиков меньше чем за час разгрузил военный эшелон. Я своими глазами видел, как часть этих раненых, вы не поверите, летала прямо по воздуху! Я уверен в том, что в этом мире возможно очень многое, если не всё.

— Вы крайне наблюдательны, Джеймс, — покосился я на него, отведя взгляд