Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Детство мое мало отличалось от детства моих еврейских и арабских сверстников. Я, как и все мальчишки Кордовы, Гренады и Толедо, играл в войну, строил замки из песка и мчался сломя голову и позабыв себя по городским улицам за бумажным змеем. Тогда время исчезало и мне было абсолютно все равно, существует ли в это мгновение что-либо, кроме меня и бумажного существа, разрезающего синее небо Кордовы.
Мы жили в небольшом аккуратном домике в иудерии на окраине города. Маму я не помню — она умерла, когда я был совсем еще несмышленышем. Отец, уделявший огромное внимание моему воспитанию и образованию, каждый день уходил в университет, где преподавал медицину и мистику чисел. Я до сих пор помню его, отдаляющегося от дома с зажатой толстой книгой в черном кожаном изрядно потертом переплете под мышкой. Мы оставались дома с бабушкой и кошкой. Кошку звали Муркой, а бабушка поручала мне покупать молоко. Каждый день на нашей улице в одно и то же время появлялась молочница, и бабушка выдавала мне горшочек и монетку. Я бежал за молоком. Очень теплое ощущение связано у меня с бабушкой. Во многом она заменила мне мать, свою безвременно умершую дочь. Детство для меня — это отец с толстой книгой под мышкой и бабушка, принимающая горшочек с молоком из моих рук и целующая меня.
Я очень благодарен этим двум людям, ибо они сумели обусловить мою жизнь как следует, позволив свободно развиваться тому хорошему, что было во мне заложено от рождения, и не давали прорасти, насколько это было в их силах, тому темному и мрачному, семени Каинову, чего тоже хватало во мне, ибо человек черно-бел и лишь к детскому уму можно применить термин tabula rasa, но ведь существо человеческое не одним лишь умом ограничено. Силен и голос крови, а не только голос души или сокровенной сущности, и, что бы я ни натворил до своего теперешнего появления на свет в испанской Кордове, мне было внушено, что я хорош таким, каков есть, и все остальные не хуже, и что свобода моих проявлений заканчивается там, где начинается свобода проявлений другого человека. Да, очень я им благодарен...
Отец был замечен ученым халифом Абд-аль-Рахманом III и приглашен во дворец на должность министра иностранных дел. С этим отцовским назначением начался и новый виток моей жизни. Наша семья: отец, я, бабушка и кошка переселились во дворец.
Что это было за сооружение! Дворец занимал целую часть города и был выстроен по проекту выдающихся архитекторов нашего времени, имен которых я, к сожалению, не знаю. Это был целый комплекс живой природы, в который гармонично входили рукотворные сооружения. Сады из апельсиновых дерев, завезенных некогда арабами с Востока в Испанию, окружали мраморные постройки, подступавшие к ним вплотную. Разнообразные великолепные фонтаны, представляющие собою торжество инженерной мысли, радовали взор, а в фонтанах этих жили всевозможные рыбы, порою и золотые, которые весело резвились в разноцветной воде, символизируя собою триумф нахождения точки весеннего равноденствия в созвездии Рыб, утверждая тем самым, что шаги Машиаха слышны в наше время как никогда. Я часто любил засиживаться в этих прекрасных апельсиновых рощах среди порхающих колибри с книжкой, изучая Закон и Пророков, и древнее знание вливалось в мой мозг легко и свободно, как вливаются в уши звуки чудесной музыки, пение птиц, а в ноздри — аромат чудесных цветов, доставленных ко двору халифа из Китая и Индии — сказочных стран детских сказок. Растения были высажены на клумбах по всем правилам садово-паркового искусства, так что краски их и запахи смешивались в надлежащих пропорциях, пробуждая в гуляющих самое гармоническое впечатление.
Удивительным было и внутреннее убранство дворца. Свет проникал в помещение через разноцветные стекла, играл на всевозможных поверхностях, как в волшебном фонаре — сирийском чуде, о котором речь еще впереди, — отражая игру листвы дерев снаружи. Полы были украшены тонкой мозаикой, мозаика была и на стенах, потолки расписаны чудесными пестрыми арабесками, а мебель сандалового и прочих ценных пород дерева расставлена по залам и помещениям дворца в изящном беспорядке. Я любил проводить свободное время в одной из комнат со стеклянным потолком, свет в которую проникал сквозь слой воды, ибо над потолком текла небольшая искусственная река, в которой жили золотые рыбки, и смотреть на проекции этих рыбок, пляшущих по всем поверхностям комнаты — и по резным, инкрустированным перламутром, слоновой костью, серебром и золотом табуретам, креслам и кушеткам, обитым шелковыми материями, по мозаике пола и стен, по дорогостоящим китайским вазам эпохи Цинь и по моей раскрытой книге, лежащей на любимом стеклянном журнальном столике.
Летом искусно сконструированные вентиляторы вливали в покои дворца воздух, напоенный ароматами диковинных растений из сада, а зимою горячий воздух посредством труб, спрятанных в стенах, согревал зимние, обитые персидскими коврами, помещения дворца, ибо в подземных сводах топились печи, да еще и сжигались различные экзотические благовония.
Стало быть, отец. Халиф назначил его своим советником по иностранным делам и все переговоры между Абд-аль-Рахманом и другими государями и послами других государей производились через пего, Хасдая ибн-Шафрута, благо тот в совершенстве владел, помимо святого языка, еще арабским и латынью. Кроме того, он стал начальником всех еврейских общин магометанской Испании, был всячески уважаем евреями, потому что их не забывал и делал все для своего рассеянного по миру народа, частью своей осевшего в Испании.
Состоятельные арабы и евреи одевались обычно в одежды из шелковых тканей, расшитые галуном и пестрыми шнурками и украшенные драгоценными каменьями. Обувались состоятельные граждане в сафьяновые туфли, тоже разных цветов, расшитые золотом. Золото, гиацинты, изумруды, хризолиты и сапфиры составляли страсть женщин халифата, и если дамы собирались вместе, то их сборище, как сказал один поэт, напоминало цветущий луг, над которым порхают бабочки. Отец же одевался всегда в строгий лапсердак и широкополую черную фетровую шляпу, кроме тех случаев, когда долг службы требовал от него одежды попестрее.
Необходимо отметить, что весьма ценилась в халифате ученость. Во всех крупных городах царства были устроены университеты. В них изучались классические арабские сочинения, риторика,