Рождение Колосса - Денис Старый
Но сейчас все русские бойцы упали на землю и словно бы слились с ней, вжимаясь. Но если бы кто посмотрел на солдат первой линии, выдвинутых вперед, под самый град из картечи, был бы сильно удивлен. Многие смеялись. Нет, это не был вызов смерти, насмешка над старухой с косой. Просто буквально же вечером, на построении, был зачитан приказ «Об увольнении в запас». Не всех, но три взвода в полном составе отправляли на поселение. Деньги давали, звания сохраняли, которые приравнивались к мещанским, с возможностью выплат, если отказаться от хозяйства. И много такого, от чего голова кругом. Не все понятно, но звучит, как елей на уши. Вот и улыбались. Скоро же…
Однако сержанту Гаврилову, которому еще совсем недавно даже война и перспектива тяжелых боев не мешали радоваться грядущему увольнению в запас, сейчас приходилось стиснуть зубы. Улыбка исчезала, приходило понимание, что эти пару месяцев еще нужно прожить, что очень сложно, если война будет вот такая…
Он лежал, боясь лишний раз пошевелиться, и молча терпел. Терпел, чувствуя, как по покрытым въевшейся гарью щекам предательски стекают жгучие слезы бессилия, а по спине и лбу ручьями катится едкий пот.
И всё бы ничего, можно было бы пережить и этот обстрел, но в небольшую ложбинку, где укрывался от турецкой шрапнели сержант, вдруг начала густо затекать чужая кровь.
Ефрейтор Третьяк его бездыханное тело было рядом, ему прилетели сразу три картечины в спину. Причем, как минимум одна могла бы попасть и в Гаврилова, если бы не Третьяк.
Их взводный балагур, вечно смеющийся весельчак, которого даже суровые экзекуции с ударами палок на плацу не могли привести в уныние. Тот самый Третьяк, который в любой штыковой свалке неизменно отличался стальной волей, холодной головой и четким пониманием своей задачи на поле боя. Тот, кто был одним из лучших бойцов, освоивших приемы штыкового боя, рукопашного, кто ножами работал так, как иным не дано во век.
Этот неунывающий ефрейтор сейчас лежал мертвым в двух шагах. И именно его еще теплая кровь медленной струйкой затекала в укрытие Гаврилова. Здесь она смешивалась с сухим песком, соленым потом и слезами сержанта, превращая землю на дне траншеи в бесконечно жестокое, липкое месиво, пропитанное горечью потерь, бессилием что-либо сделать, наказать врага за смерти побратимов.
Всего через два неполных месяца сержанту Гаврилову предстояло вместе с убитым ефрейтором и всем своим взводом отбыть на поселение. Далеко, в Дикое поле. С казенным оружием, плотницким инструментом, с десятью крепкими конями на весь взвод и огромным, жгучим желанием построить новую, мирную жизнь.
Хотелось жениться, осесть на земле, а тем из ветеранов, у кого уже были солдатские жены — перевезти своих домочадцев в нормальные человеческие условия. Император твердо гарантировал каждому переселенцу дом, корову, двух свиней и десяток кур. А с учетом тех призовых денег, что должны были поступить из казны… Тот же Третьяк, который еще за отличия в Крымской кампании (правда, только недавно, из-за неторопливой военной бюрократии) получил наконец Солдатский Георгиевский крест, имел к нему дополнительно двадцать полновесных рублей. Зажили бы! Рядышком, по соседству. Глядишь, какую-никакую маслобойню открыли бы на паях с Третьяком…
Но нет. Мечты тонули в кровавой грязи. Похоже, эта война оказалась совсем не той яркой и победоносной прогулкой, какой ее рисовали штабные.
Грохот разрывов пошел на убыль. Сержант Гаврилов осторожно приподнял голову, стряхивая с себя комья земли, и огляделся. Потери были, но их еще нужно было осознать и подсчитать.
Его второй взвод входил в состав Ударной роты Первого егерского Царскосельского полка — так теперь гордо именовали сформированные из лучших ветеранов полки метких стрелков. Именно этому взводу, наравне с первым и третьим, предстояло сейчас первыми подниматься в штыковую атаку на позиции неприятеля.
У них на вооружении не было нарезных штуцеров, хотя каждый боец во взводе Гаврилова проходил специальную стрелковую подготовку и умел бить из такого оружия без промаха. Но для ударников главное было не это. То, чем они должны были прорубать вражеский строй при огневой поддержке стрелков — это максимально облегченные фузеи.
Главным их достоинством были особые, чуть удлиненные клинки-штыки. В тесной рукопашной ими можно было не только колоть, но и с оттягом подрезать. А некоторые ветераны, обладавшие особой физической силой и сноровкой — или, напротив, поправшие все уставные правила штыкового боя — умудрялись такими тесаками с размаху рубить своих врагов наотмашь.
По тактике ударникам предписывалось принимать ближний бой. Они должны были намертво связывать противника в штыковой свалке, сдерживая на себе наступающие цепи и предоставляя возможность своим метким стрелкам-штуцерникам хладнокровно истреблять вражеское поголовье с относительно безопасного расстояния. Ну и сам факт того, что вражеская линия ломается и все преимущество европейского строя исчезает из-за действий «ударников» — тоже большой плюс. Особенно в будущих европейских войнах.
И вот, когда взвод Гаврилова, согласно приказу, уже выдвинулся вперед, чтобы занять рубеж, когда бойцы покинули относительно безопасную траншею и развернулись на ничейной полосе… Вдруг небеса разверзлись. Начался этот проклятый обстрел новыми разрывными воздушными бомбами. Оружием, которого, по всем солдатским понятиям, у турок просто не могло и не должно было быть.
— Каковы потери⁈ — выкрикнул Гаврилов, улучив короткий момент относительной тишины между разрывами.
Перекличка под огнем, пусть и ослабшем сильно, но все же была опасной. И заняла некоторое время, хотя порядок выявления потерь в егерских частях был отработан досконально. Лишь через тяжелую, томительную минуту младшие сержанты, командовавшие тремя плутонгами взвода, поочередно доложились.
С одной стороны, казалось бы, всё не так уж и критично: семеро убиты наповал, еще восьмеро получили ранения разной степени тяжести. Если бы османские пушкари поймали на открытом пространстве не тертых егерей, а обычную пехоту, идущую густыми сомкнутыми колоннами, то этот свинцовый дождь положил бы батальон практически целиком.
То ли у врага эти новые снаряды были еще «сырыми» и недоработанными, то ли пушки для такой стрельбы подходили не лучшим образом, но кучность подвела турок. Однако, с другой стороны, пятнадцать выбывших из строя бойцов — это больше трети от всего личного состава второго взвода ударной роты. Страшная цифра для элитного подразделения.
Гаврилов на мгновение растерялся. Приказа от ротного командира об отходе или продолжении