Рождение Колосса - Денис Старый
Среди остальных унтеров Гаврилов выделялся грамотностью: умел бегло читать, писать и даже имел допуск к картам уровня до роты. Он ранее на «отлично» отучился в дивизионной школе сержантов и в бою почти всегда принимал на удивление верные тактические решения.
Тот молодой, считай еще совсем безусый подпоручик, когда уходил на новое место службы, искренне пророчил Гаврилову большое будущее. Даже советовал подавать рапорт в так называемую офицерскую армейскую школу, открытую для особо отличившихся нижних чинов.
— Какой-нибудь иностранный язык там подучишь, — напутствовал его тогда офицер, хлопая по плечу. — Вон, по-татарски да по-турецки ты уже с пленными почти сносно лопочешь. Возьмешь себе в полон какого-нибудь турку не из дураков, глядишь — он тебя еще и турецкому письму обучит. Коли такое вообще существует. А татары пишут?
Оказалось, что никто и не знал, есть ли у татар письменность, ну кроме только арабской вязи. Подпоручику стало стыдно, но в целом его слова были участливые, искренние. Да только барин этот был из мелкопоместных. По пьяной лавочке он порой с горечью признавался сержанту, что до юнкерского училища ему самому приходилось за плугом стоять. А что было делать? Крепостных душ у его семьи числилось меньше десятка, зато землицы, наоборот, досталось немало.
Вот и приходилось батюшке, да и самому будущему офицерику землю пахать, за скудным хозяйством присматривать, чтобы семья хоть как-то могла концы с концами сводить. Вон, как из последнего полученного из дома письма было видно: батюшка поднатужился и целую семью крепостных прикупил. Да из шестерых взрослых. Это очень серьезный Ходили, конечно, упорные слухи, что государь-император вот-вот вообще крепостное право отменит. Но когда это еще случится? А жить в сытости и достатке хочется уже прямо сейчас.
От раздумий Гаврилова оторвала наступившая над полем боя тишина.
— Кажись, закончились адские бомбы у турок… — громко, чтобы слышали уцелевшие бойцы, произнес сержант. — Все, неча боле нам накидывать. Нынче наша очередь пришла. Так что, братцы, повоюем.
Но в глубине души он сам не верил в то, что османы вдруг взяли и в одночасье расстреляли все свои запасы новых снарядов. Такие страшные, что у Гаврилова даже тряслись колени. Лучше уже рукопашная схватка, чем вот это все, летящее с неба, от чего спасенья нет.
Не верилось ему, что турки устроили этот обстрел лишь демонстративно, чтобы показать русским: мол, мы уже знаем ваши военные секреты. Скорее всего, наладить массовое производство таких сложных боеприпасов у них просто не получалось.
Хотя слухи о том самом турецком артиллеристе-самородке, наладившем для османов литье шрапнели, уже дошли даже до солдатских окопов ударных егерских полков. За голову этого мастера-оружейника русским командованием была выставлена награда — просто невообразимая для вечного солдата сумма в пятьсот серебряных рублей. Деньги, ради которых стоило рискнуть головой.
Гаврилов, будучи мужиком далеко не глупым, прекрасно понимал: раз уж у турок, или у их французских союзников, нашелся смекалистый инженер, способный ладить такие пушки и снаряды, то это лишь вопрос времени. Скоро у врага окажется достаточно и шрапнельных бомб, и тех, начиненных горючей жидкостью, что прямо сейчас падали на позиции соседних рот.
Оттуда, с левого фланга, сквозь пороховой смрад уже доносились леденящие душу нечеловеческие крики. Не дожидаясь окончания массированного обстрела — невиданного доселе русскими бойцами по своей плотности, — солдаты пытались спасать товарищей. Людей заживо пожирала турецкая горючая смерть, созданная на основе селитры и сырой нефти. В панике пехотинцы пытались тушить пылающих заживо однополчан, даже бегали за водой к ручью, не понимая, что вода лишь разносит адское пламя, отчего русские потери возрастали кратно. Запах паленого мяса густым саваном накрывал траншеи.
— Да уж, показали турки зубы. Крепко причесали нас, — раздался сверху хриплый голос.
К Гаврилову подошел один из его младших сержантов. Вернее, не подошел, а поднялся во весь рост из соседней воронки. До выстраивающихся в линию турецких штурмовиков было не менее четырех сотен шагов. Чего уж тут бояться, рассудил старый служака, если вражеские пушки пока замолчали, а из гладкоствольного ружья на такую дистанцию разве что в небо палить.
В Священном Писании есть упоминание про Фому неверующего, который никак не мог поверить в чудо Господне. Вот и во взводе Гаврилова был свой Фома — по прозвищу Бормотун. И он не верил, что убьют его, что облегчат, как он считал, участь, ибо это не жизнь солдатская…
И сейчас этот уже пожилой солдат, с густыми, прокуренными махоркой седыми усами, просто физически не мог молчать. Своим вечным стариковским ворчанием он, скорее всего, прикрывал тот липкий, животный страх, который жил глубоко внутри.
А может, просто характер был такой, въедливый. При этом Фома оставался исполнительным служакой и всецело соответствовал поговорке «старый конь борозды не портит». Правда, как добавляли в роте, и «пашет неглубоко». Поэтому продвигать Фому в чинах дальше младшего унтера ни у кого из офицеров и в мыслях не было.
Но свой солдатский Георгиевский крест этот старый воин выслужил честно. И вот сейчас он гордо возвышался над своим командиром, сержантом Гавриловым, который лишь слегка приподнял голову от земли, готовый в любую секунду снова вжаться в спасительную грязь, едва услышит далекий гул орудийного выстрела.
— Ну и чего там, товарищ сержант, лежать изволите? Испужались, что ли? — Фома не упустил случая покуражиться.
Он сам до одури боялся смерти, но вел себя порой безрассудно, напоказ. Обычная психологическая уловка: когда боец нутром чует, что трусоват, что паника может в любой момент сковать его ледяными тисками, он начинает бравировать. Демонстрировать себе и окружающим показную удаль даже там, где это совершенно излишне.
Фома откровенно наслаждался сконфуженным, как ему казалось, видом своего командира. А ведь когда-то, в бытность Гаврилова зеленым рекрутом, именно Фома был его «дядькой» — опытным наставником, обучавшим молодого всем премудростям солдатского быта и выживания на войне. Оттого и сквозило в его словах ревностное ехидство: ученик давно и сильно перерос своего учителя, став над ним начальником.
— Ну дык чего, вставать будем или…
Договорить он не успел. Неожиданно Фома Бормотун, стоявший почти в изголовье у Гаврилова, вдруг как-то неестественно дернулся. Его грузное тело слегка подлетело в воздухе, словно в грудь старику с размаху всадили невидимую кувалду,