Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов
Брежнев медленно положил папку на стол.
— Товарищ Председатель, я должен сказать прямо. Я не специалист по ракетам.
— Специалистов по ракетам у нас достаточно, и все они уже работают. Мне нужен тот, кто построит город в степи и не даст ведомствам перессориться. — Я выдержал паузу. — Если вы согласны, Леонид Ильич, приказ будет подписан к концу недели. Вы поедете туда в ноябре и через полтора года доложите о готовности.
— Разрешите один вопрос.
— Разрешаю.
— Почему я? — Брежнев спросил это без вызова, скорее как человек, который не любит ходить на церемонии, где его имени нет в списке приглашённых.
— Потому что вы не спросили «зачем». Вы спросили «почему я». — я вернулся к столу. — Это разные вопросы. Первый задают те, кто ищет, как уклониться. Второй — те, кто ищет, где их место. Я знаю, что вам это по плечу. Свободны, Леонид Ильич!
Берия дождался, пока за Брежневым закроется дверь, и только тогда заговорил.
— Он согласится. Но вы понимаете, что он вернётся с бумагой о том, что ему нужно в три раза больше денег, чем вы рассчитываете.
— Понимаю. Пусть привезёт. Тогда мы будем считать не по его просьбе, а по его смете. Это разные вещи, Лаврентий Павлович.
Берия хмыкнул.
— Хорошо. Тогда о главном. Вы затеяли реформу, которой я не понимаю.
— Слушаю.
— Свободный въезд и выезд. — Он подался вперёд. — Я как министр внутренних дел обязан спросить: вы понимаете, что вместе с туристами в страну поступят не только деньги, но и люди, которые будут снимать фотоаппаратами то, что они увидят, и писать про то, чего у нас пока нет?
— Понимаю. Это и есть часть плана.
Я сел напротив и впервые за разговор заговорил не как глава государства, а как человек, который двадцать лет своей прошлой жизни провёл в войсках и знает, как работает снабжение.
— Лаврентий Павлович, у нас есть государственная промышленность, которая делает то, что ей сказали. Есть колхозы, которые делают то, что им спустили. Есть артели, которые делают то, что нужно людям, — и живут лучше всех, потому что никому не докладывают о плане. Знаете, что самое страшное? Когда появятся пустые полки в магазине. — я положил ладонь на стол. — Когда полка пуста, никакие указы о свободе ничего не дадут. Свобода без товара — это очередь у двери и слухи о том, что внутри.
— Честно говоря я сомневаюсь, что разрешение индивидуального предпринимательства как в той же Югославии окажет большое влияние на нашу экономику.
— Я хочу разрешить то, что и так существует. У нас в каждой области есть портной, который шьёт на дому, сапожник, который чинит обувь, и женщина, которая печёт пироги на продажу у вокзала. Они есть. Они работают в тени и платят не государству, а постовому милиционеру. Я предпочитаю, чтобы они работали открыто и платили в казну. — я помолчал. — Не всё. Я не собираюсь отдавать в частные руки заводы и железные дороги. Я говорю о трёх вещах. Первое — артели. Не душить, а расширять. У них есть опыт, у них есть мастера, у них есть то, чего нет у министерств, — скорость. Второе — услуги: ремонт, пошив, парикмахерская, столовая, гостиница в маленьком городе. Третье — ферма. Не колхоз — а личное хозяйство, которое может частично накормить рынок.
— А если частник не захочет соблюдать цены?
— Если цены окажутся слишком высокими, никто не будет у этого идиота брать. Да, частично мы введем рыночные отношения. Но это подхлестнет дармоедов, которые привыкли не напрягаться, зная, что продукцию их предприятий все равно выкупит государство. Теперь государство оставит под контролем только предприятия тяжелой промышленности. Одежду и обувь мы постепенно полностью передадим производить артелям.
— А если частник захочет больше, чем мы готовы дать?
— Пусть захочет. Пока он платит налог и не лезет в политику, он полезен. Как только он начнёт играть в политику, у вас, Лаврентий Павлович, и у Эйтингона есть рычаги воздействия. Но я прошу вас не путать одно с другим. Если МВД начнёт хватать портных за то, что они зарабатывают больше инженера, — я не построю ни одного города в степи.
— Хорошо. Допустим, товар будет, — Берия вернулся к столу, но не сел. — А с иностранцами что? Зачем вам это?
— Затем, что без иностранцев у нас не будет валюты.
— У нас есть золото и есть лес. И нефть.
— Есть. И всё это мы продаём по ценам, которые нам назначают. А турист платит сам, добровольно, за то, чтобы на нас посмотреть. — я поднял палец. — И второе, Лаврентий Павлович, важнее. Турист — это человек, который вернётся домой и расскажет, что видел. Пока о нас рассказывают другие, у нас нет никакого способа ответить. Пока к нам нельзя приехать, любая ложь о нас держится сама, потому что её нечем проверить.
— А если он увидит то, чего мы не хотим показывать?
— Пусть видит. У нас в сорок первом немцы видели всё, добравшись до Волги, и всё равно не выиграли. — я усмехнулся. — Если человек увидит нашу бедную деревню и уедет с мыслью, что мы бедные, — это неприятно, но это ещё не приговор. Гораздо хуже, если он уедет с мыслью, что ему не показали ничего, и значит, там есть что скрывать. Первое лечится работой. Второе — только новой стеной.
Берия долго молчал, потом сел и сказал уже другим голосом:
— Я вам скажу, чего я боюсь. Не туристов. Я боюсь, что через пять лет у нас будет свой класс людей, которые будут жить с этих туристов, знать три языка и понимать, что за границей платят больше. И вот эти люди будут опасны — не потому, что изменники, а потому, что будут сравнивать.
— Будут, — сказал я. — А ещё через пять лет они будут работать в наших аэропортах, гостиницах, ресторанах, и от них будет зависеть, какое впечатление останется у иностранца. Знаете что, Лаврентий Павлович? Человека, который