Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов

— Вы в это верите?

— Я верю в арифметику. У нас сто восемьдесят миллионов человек. Из них, если всё пойдёт как надо, сравнивать будут тысяч двадцать. Даже если половина окажется недовольна, у нас останутся сто восемьдесят миллионов. А если мы будем держать ворота закрытыми, у нас останутся те же сто восемьдесят миллионов — только беднее и злее.

— И всё же, я хочу видеть картину развития экономики целиком, — Берия положил обе руки на стол. — Как вы это видите через пять лет? Без лозунгов.

Я подумал и ответил:

— Государство остаётся собственником земли, недр, крупной промышленности, транспорта, связи, банков и внешней торговли. Это не обсуждается. Артель — она и есть артель, она не заменит завод и не станет ему мешать. Частник в услугах работает на патенте: купил разрешение, платит налог с оборота, не нанимает больше оговорённого числа людей. Не купил — работает на дому у заказчика, это дело милиции, а не госбезопасности. Фермер — отдельный разговор. Я говорю не о замене колхозов, а о том, чтобы у человека, который двенадцать лет растил скот, была бы возможность растить его и дальше, не отдавая половину по символической цене заготовки. Может, он будет поставлять мясо на рынок и тратить деньги в магазине, где есть товар. Тогда и у колхоза появится стимул. Не потому, что он добрый, а потому что рядом появится альтернатива и конкурент. Государство так же будет оказывать помощь колхозам, но ни в коей мере не поощрять лень и наплевательское отношение среди колхозников. Я уверен, что придется сократить число колхозов именно потому, что колхозы изначально были созданы с ошибками. Возможно придется вместо колхозов вводить государственные хозяйства, так как лентяи в совхозах не задержатся, их выгонят.

— Рынок, — сказал Берия. — Вы предлагаете рынок.

— Да, рынок, но он будет касаться только производства сельскохозяйственной продукции и сферы услуг. Скорее всего и строительство частных домов будет передано в артели.

Берия усмехнулся.

— А вы знаете, как это называется в книгах, которые у нас печатают?

— Знаю.

— И вам не страшно?

— Не страшно, — я сказал это без всякой позы. — Я не науку вам тут излагаю, Лаврентий Павлович. Я больше всего боюсь, чтобы наша страна развалится не от внешней угрозы, а от того, что у неё в магазинах не будет дешевого мяса, а на трибуне будет слишком много обещаний. У нас нет времени на двадцать лет спора. У нас есть лет пять, чтобы предотвратить опустение полок в магазинах. После этого можно спорить о чём угодно — хоть о терминах.

Берия долго смотрел на него и потом неожиданно сказал:

— Вы знаете, что я вам не верю?

— Знаю.

— Ни одному слову. Но у вас есть одно свойство, которого не было у Иосифа Виссарионовича: вы хотите, чтобы работало. Он хотел, чтобы боялись. Бояться у нас получалось. Работать — хуже. — Он встал. — Я вас уже не раз поддержал и буду оказывать поддержку впредь, мне интересно, к чему приведет ваша новая экономическая политика.

Ему сказали «заходите» настолько спокойно, что Пётр Миронович Машеров на секунду задержался у двери, проверяя, не ослышался ли. Он шёл сюда после двух недель неопределённости: комсомол реформировали, республиканские должности исчезли, обкомы и крайкомы автономных республик подчинили напрямую ЦК Партии — и его собственный аппарат в Минске разошёлся по другим зданиям, оставив ему кабинет с вынесенной мебелью и папку с личным делом, которое никто не требовал.

Тридцать пять лет. Крестьянский сын из Беларуссии, подпольщик в оккупации, партизанский командир, кавалер, фронтовик. Всё это было в его деле, и всё это он сам считал не заслугой, а обстоятельствами, в которые человека поставило время.

Он сел на краешек стула за столом совещаний — не из робости, а потому что не знал, сколько продлится разговор и не придётся ли выйти через минуту. Сухощавый, с длинными, зачёсанными назад волосами, в пиджаке, который сидел на нём чуть свободнее, чем было сшито.

Я смотрел на него и невольно усмехнулся — не парню, а себе.

Я думал о том, что покойный вождь оставил после себя страну без замены. Тридцать лет он держал в руках все нити и ни одной не отдал; вокруг него стояли люди, каждый из которых умел, но никто не был равен. И когда его не стало, страна на три месяца потеряла способность к движению, а те, кто остался, начали делить наследство так, будто оно было сундуком, а не живым организмом. Ошибка была не в том, что он был жесток. Ошибка была в том, что он не воспитал никого, кто мог бы его сменить и не бояться.

Эту ошибку я повторять не собирался.

— Товарищ Машеров! — он откинулся в кресле. — Как вы относитесь к НЭПу, который я вместе с членами правительства внедряю в нашей стране?

Машеров не ответил сразу. я внутренне отметил это: не «конечно, положительно, товарищ Председатель Верховного Совета», а пауза. Значит, думает. Значит, не готовил ответа в приёмной.

— Товарищ Председатель, — сказал он наконец, — я не знаю, правильно ли называть это НЭПом.

— Почему?

— Потому что НЭП при Ленине был вынужденным отступлением после войны и голода. Он был нужен, чтобы выжить. А то, что сейчас, — Машеров чуть подвинулся на стуле, но не расслабился, — это уже не отступление. Это попытка построить другой порядок, в котором государство остаётся хозяином заводов и земли, а человеку дают своё дело. Это не отступление. Это решения, которые придётся защищать каждый год.

Варенников молчал. Он ждал, что тот скажет дальше.

— И это опасно, — продолжил Машеров. — Опасно не тем, что появится частник. Частник был всегда, он просто прятался. Опасно тем, что люди увидят рядом с собой разных людей, и начнут сравнивать, и будут правы. Пока у всех одинаково плохо, сравнивать нечего. Когда у кого-то станет лучше, появится зависть, и её придётся чем-то заливать.

— Чем?

— Работой. Не обещанием, а работой. — Машеров впервые посмотрел прямо. — Товарищ Председатель, я из деревни. Мои родители пахали, и я помню, как в сорок шестом году в районе люди ездили в город за хлебом, потому что у себя взять было нечего. И я помню, как через два года у соседей появилась корова, а у нас нет, и как мать это переживала. Вот эту зависть я знаю не из книги.

— Хороший ответ, — сказал Варенников. —