Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Вошла мать и тоже посмотрела на часы.

— Ну как?

— Ничего — прошептал Кох.

— Это плохо. Очень плохо. Я даю тебе еще одну четверть часа. Будь старателен.

Через пятнадцать минут часы зашипели, и какие-то жестяные лепестки внутри стали выщёлкивать мотив «О, танненбаум». Кох опустил голову в колени и заплакал. Вошла мать и посмотрела на Коха.

— Встать!

Кох встал, вытянув руки по швам. Мать заглянула внутрь пустого, выбеленного хлоркой горшка с надписью «KLEINE». Перевела взгляд на ягодицы Коха. Синие, очерченные багровыми дугами, они напоминали... Они были подобны концу увеличенного до чудовищных размеров орудия пытки. Пытки, которой её подвергали дважды в неделю. Либо трижды, если неделя предваряла месячные или наступала за ними.

— Нагнись!

Кох нагнулся, и ноги его задрожали. Мать схватила его за подол рубахи и четыре раза шлёпнула по каждой ягодице так, как бьют по щекам, туда-обратно.

— Исполняй свой долг! Исполняй свой долг!

Шлепки получались звонкими, но не больными, потому что задница Коха совершенно онемела. Но обидно было, и Кох всхлипнул.

— О! Ты ещё смеешь пускать слёзы? А ну-ка, встань в угол!

Кох подтянул штаны и шагнул в угол между буфетом и стеной. Но оказалось, ноги онемели тоже. Кох схватился за столешницу буфета. Звякнул хрусталь, приданое матери.

— Осторожно! — крикнула мать. — И не думай разжалобить меня! Ты будешь стоять в углу ещё один час.

Стоя на дрожащих ногах, Кох поймал носом сквозняк, струившийся между буфетом и стеной. Пахло картоном и деревом, а ещё — старыми книгами или корицей. Кох стал мечтать, как он удерёт в Вест-Индию. Вспомнились гравюры в книге Антонио Пигафетты: европейцы в касках, туземцы в перьях, пальмы, пики, кусты, кресты — и всё почему-то слегка колышется, как водоросли.

Скрипнули половицы, и стены гостиной обежал зайчик — стеклянную дверь буфета бесшумно открыли. Кох вспомнил: в буфете песочные пирожные. Он сделал шумный глоток. Пол дрогнул, и хрусталь зазвенел. Из-за буфета осторожно вылезла причёсанная на прямой пробор голова сестры с глазами фарфоровой пастушки, убегающей от пастушка из фарфора.

— О! Что делаешь ты здесь?

Сестра откусила от пирожного половину и тут же пихнула в рот остаток.

Кох ещё глубже засунул нос в щель со сквозняком.

— А-а-а! Ты свой долг снова не исполнил! Что же натворил ты, дружочек? Ты сам виноват.

Сестра торопливо дожевала пирожное и отряхнула фартук.

— Впредь будешь ты знать!

Гостиную озарили кафельные блики — из кухни размашистым шагом вышла мать. Не спуская глаз с Коха, она обеими руками распахнула дверцы буфета.

— Мама, знаешь ты, что он сделал? — прищурилась сестра. — Он пирожное сожрал!

— Это ложь! — воскликнул Кох, но влажная, пропахшая луком ладонь уже шлёпнула по его губам.

— А ещё он изображал, как пьёт кюммель из твоего хрустального фужера. Посмотри, на ножке следы от его пальцев остались.

Мать воткнула один палец в дно фужера, другим ловко поддела хрустальное основание и вынесла фужер на солнечный луч.

— Это верно... Верно! Смотреть в глаза!

Кох поднял голову и посмотрел в кипевшие белым ключом глаза матери.

— О, мерзавец! Смотри, на его краю остались следы от твоих губ! О, мерзавец! Подожди ещё один час, когда вернётся твой отец! А пока что продолжай стоять. Сейчас будешь ты без обеда оставлен.

Отец пришёл вовремя — в столовой как раз зазвенели тарелки, а в картонный сквозняк вмешался запах снятого с плиты горохового супа с беконом. В прихожей щёлкнул замок, следом зазвенела связка ключей — десятки ключей на огромном стальном кольце.

Причесываясь на ходу, отец вошёл в гостиную. Встав под люстрой, он чуть наклонился вперёд, зажмурился и, приподнявшись на цыпочках, издал звук доски, нехотя отпускающей гвоздь вслед за гвоздодёром. Снова отозвался хрусталь.

— О, ты уже здесь! — крикнула мать из столовой, и тут же часы заиграли «О, танненбаум». — Мой свои руки и садись обедать. Сегодня мы садимся обедать только втроём.

Из столовой выбежала сестра. Она с размаху бросилась на шею отца и впилась в его губы.

— Знаешь ты, что натворил он сегодня? Он не исполнил долг — раз! — выкинула сестра из кулака большой палец. — Он сожрал пирожное — два! Он делал вид, что пьёт кюммель из маминого фужера — три! Три! — глядя отцу в глаза, сестра ткнула тремя растопыренными пальцами в Коха.

Отец подошёл к Коху, расставил сапоги шире плеч и спросил:

— Это верно?

— Нет — ответил Кох.

— А! Га! — отрывисто сказал отец. Кох втянул голову в шею, но отец хлопнул ладонью по кулаку и ввинтил кулак в ладонь.

— Лжец! Но ты ведь лжец! — затряс отец кулаками над головой Коха. — Или ты уже стал глупее, чем дозволено полицией? Одно или другое. Ну, подожди.

Суп сменился сосисками с капустой. Следом из щели повеяло горячими булочками и кофе. В животе Коха, и без того нывшем после утренних потуг, перевернулась медвежья лапа.

В гостиную вошла сестра и достала из буфета вазочку с тремя пирожными. Кох шмыгнул носом.

— Так-то, осёл! — сказала сестра.

«Сука! Шлюха!» — подумал Кох. Но сестру недаром уже два месяца учили играть на арфе и слушать шелест тростника.

— О! О! — воскликнула она и бросилась в столовую.

В столовой всё замерло, и три такта часов было слышно только, как шуршали хорошо разработанные арфой пальцы. Громыхнули стулья, и гостиную выскочили сначала сестра и отец, а за ними — мать, протворно-страдальчески разминающая поясницу.

— Подождите! — крикнул отец и расставил руки перед матерью и сестрой. — Его проучу я.

Сестра и мать замерли. Отец опустил руки.

— Итак, он лжёт. Он не исполняет долг. Он ворует у семьи. Он уже попивает кюммель.

С каждым «он» отец подходил к Коху всё ближе, и с каждым шагом голос его повышался.

— Но этого мало. Оказывается, он знает слова, которых никогда не слышал в доме отца. — Волоски в отцовских ноздрях шевелились тараканьими усами. — Где же он их слышал? Где слышал ты их, бестия?!

Отцовское брюхо упёрлось Коху в лицо, и ему стало трудно дышать.

— У него нет стыда. — Над отцовским плечом показалась голова матери. — Что ж, — мать покачала хвостиками завязанного надо лбом платка, — я верну тебе стыд. Подождите!

Кох