Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Мать вошла в гостиную, одной рукой поправляя хвостики, а в другой держа стопку одежды.

— Человек без стыда есть дохлая кошка — снова начала мать. — Но я снова рожу эту дохлую кошку. Раздевайся!

— Быстрее! — крикнул отец, оттолкнувшись от воздуха кулаками.

Кох расстегнул рубашку, стащил её и майку, вопросительно посмотрел на мать.

— А штаны? Почему не снял ты штаны? — мать переглянулась с отцом.

— Штаны, — подтвердил отец.

Кох выбрался из штанов, протянул их матери.

— И трусы тоже, — сказал отец. Глаза сестры вылезали из орбит. Кох не шевельнулся.

— Ты знаешь, что такое закон? — сквозь зубы начал отец. — Закон — это значит, что все должны исполнять свой долг. Твоя сестра его исполняет. Твоя мать его исполняет. И я его исполняю. Я вас кормлю. Но если я не буду исполнять свой долг, меня отведут в тюрьму. И тебя тоже отведут в тюрьму, если ты не будешь исполнять свой долг.

— Или хочешь ты в тюрьму? — крикнула мать.

— Живо, осёл! — топнула ногой сестра.

Звякнул хрусталь. Мать схватила Коха за руку и вытащила под люстру.

— Ну!

Кох всхлипнул и, повернувшись к сестре боком, медленно снял трусы.

— А теперь... — начала мать, но отец перебил её:

— А теперь на месте — шагом... Марш!

Кох зашагал на месте. Мать посмотрела на отца, но отец не подхватил её взгляда, а вместо этого затряс перед собой кулаками, закричал:

— Шире шаг! Шире шаг, шельма!

Кох зашагал быстрее. Лицо у него горело, горело — наверное, от непривычной прохлады между ног.

— Раз, раз, раз-два-атри! Раз, раз, раз-два-атри! Выше ногу! Отмашка рук! Кулак поднимается до уровня пряжки! Нога поднимается на пятнадцать-двадцать сантиметров! Раз, раз, раз-два-атри!

Сестра захохотала голосом матери. Да и сама мать еле сдерживалась, мотая головой, от чего бисер слёз стал разбегаться по её скулам.

— Говори: «Я — свинья!» Ну!

— Я свинья, — прошептал Кох. Сестра радостно захрюкала.

— Я, я, я сви-нья! Повторяй! Я, я, я сви-нья! «Я» — под левую ногу, ну!

— Я, я, я свинья! — проговорил Кох. Он уже задыхался.

— Раздельно! Громко! Внятно!

— Я! — закричал Кох — Я! Я сви! Нья!

Сестра бросилась к себе и выскочила, как факел неся над головой засаленный бумажный конус.

— На месте... Стой! Я сви-нья!

Кох замер. Сестра прыгнула к Коху, но её остановил отец. Он расчёской разбросал волосы Коха на прямой пробор и сам надел на его голову колпак с приклеенными свиными ушами, буквами «Я свинья» и рисунками клыкастых рыл.

— На месте шагом марш!

Кох снова зашагал.

— Держать головной убор! Не молчать, ну!

— Я! — начал Кох с левой ноги — Я! Я сви! Нья! Я! Я! Я сви! Нья!

— Я! Я! Я сви! Нья! — шёпотом подпевал отец, хлопая себя по ляжке в такт левой ноге Коха.

Мать судорожно вздохнула и утерла слёзы. Сестра обняла мать за талию и склонила голову на её плечо.

— Стой! — скомандовал отец.

— Ну, теперь хорошо! — сказала мать. — Теперь ты понял, что такое стыд? Я тебя спрашиваю?

Тяжело дыша, Кох было кивнул, но колпак скользнул в сторону. Пытаясь его удержать, Кох снова хотел кивнуть, но голова сама собой качнулась в знаке отрицания.

— О! Я так и знала! — воскликнула мать. — Ну что ж, дружочек! Тогда нам настала пора распрощаться с тобой. — Одевайся!

И мать сунула Коху стопку одежды из чемодана. Сестра сорвала с Коха колпак, потому что сверху лежал суконный шлем, в котором Коха водили гулять в прошлом или позапрошлом году. Мать надела шлем на Коха и застегнула на подбородке железную пуговицу. Следующим было старое пальто. Как ни старался Кох, сам он в него влезть не смог — вырос. Мать снова пришла на помощь — чуть не вывихнув Коху руки, она всё же засунула их в рукава и запахнула пальто. Сестра подала матери пояс, и мать завязала его узлом на животе Коха. Остались одни тапочки. Вернее, старые отцовские шлёпанцы из рыжей эрзац-кожи. Кох надел и их, и стал похож на лыжника. Штанов в стопке не оказалось, и Кох шаркнул ногами в сторону стула, на спинке которого висели его аккуратно сложенные штаны.

— Ну нет! — низким голосом сказала мать и шлёпнула Коха по руке. — Эту одежду мы отдадим послушному мальчику из бедной семьи. А тебе придётся ходить в этой одежде!

К костюму Коха добавили вязаную сумочку на длинной шерстяной верёвке — наконец-то для подарка покойной соседки нашлось дело. Отец принёс из прихожей ореховую палку, с которой он ходил в буковый лес будто бы искать трюфели, а на самом деле валяться под развесистым буком, в сени которого задумывал стихи знаменитый поэт, и пить там с дружками — каждый из своей фляжки.

— Годен! — крикнул отец, и сестра снова захохотала.

— Ну что ж, уходи! — сказал мать. — Тебе не нравится в доме твоего отца? Так иди ищи себе другой! А сумку держи пошире! Тебе будут бросать туда обглоданные кости и корки хлеба.

Отец покивал, а сестра схватила Коха за плечи, развернула к прихожей и поддала ему под зад коленом.

Часы заиграли «О, танненбаум», и в дверь позвонили.

— Доктор Рамбов! — воскликнули отец с матерью хором и переглянулись.

— Нет! — взвизгнула сестра и бросилась в свою комнату.

— Открой ему! — крикнула мать.

Кох снова забился в угол.

В прихожей раздались приветствия. Знакомо звякнул саквояж, набитый чем-то металлическим и даже на слух блестящим. Знакомо прозвучала шутка о доцентской плеши, самовольно присвоенной человеком без образования.

— О, вы большой хитрец! — закончил доктор Рамбов, вышагивая в гостиную на своих журавлиных ногах. Потирая плешь, вошёл отец.

— Что, начнем с мальчика?

— Даже и не знаю, доктор, — суетливо заговорил отец. — Недавно жене сказали, что мальчику в его возрасте ещё рано...

— Кто сказал? — воскликнул доктор Рамбов.

— Товарка, доктор. Это ей сказала товарка, а товарке — доктор Ораниенбаум.

— Так, может быть, вы