Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Следующий день прошел в тяжелой балетной работе — экзерсисы и репетиции. А через день в одиннадцать она снова пришла в особняк.
— Прочла либретто? — взглянула на нее Матильда Феликсовна.
— Там же конца нет.
— Точно, нет. Как нам с тобой финал делать? Гибель его как показать в балете?
— Так, может быть, и вовсе показывать не надо. Пусть яхта просто уйдет в море... Об остальном каждый знает. Отплытие можно изобразить как приход поезда в первом акте.
— Тогда, боюсь, у нас с тобой аттракцион получится вместо балета. А кто, думаешь, убил его?
— Об этом, Матильда Феликсовна, никто не узнает...
— Не узнают, если мы с тобой не скажем...
— Это как?
— Поймешь, подожди. Дай эскизы тебе покажу.
Фигуры персонажей на эскизах были как дети, играющие с вещами взрослых. И самым маленьким и беспомощным из них казался император. На одном рисунке он сидел на краешке огромного трона, и ноги его не доставали до пола.
— Нашли мне танцовщика. В театре сегодня увидишь. Я гримеру подготовить его велела. Мы сейчас поговорим немного, а потом Ленька нас с тобой в театр отвезет. — Она позвонила в звоночек. — Яков, велите нам чайку зеленого принести, и пусть машину минут через сорок подадут. Ты, кстати, знаешь, кем Якова отец был?
— И кем же, Матильда Феликсовна?
— В тридцатые и сороковые годы весь юг империи, от Ростова до Тифлиса, дрожал перед Иосифом Джугашвили по кличке Стальной. В молодости он с социалистами якшался, а после стал паханом, главарем бандитским то есть. Да что юг! Столичные города Петербург, Москва, Киев его боялись. Полицейские ничегошеньки не могли. Сколько душ загубил! На моем спектакле однажды убийство случилось — коммерсанта одного убили. Того самого Бронштейна, которого, помнишь, в цареубийстве подозревали. Они со Стальным этим когда-то вместе в социалистах были, потом Бронштейн коммерцией занялся, и хорошо вроде — несколько больших магазинов открыл, я и сама от него икорку и стерлядь получала. Бог их знает, чего и когда не поделили они, а только танцую раз я вечером «Баядерку», и сразу после моего соло в зале крики... свет дали. Бронштейн в ложе бенуара дергался с проломленной головой. Он с каким-то испанцем в своей ложе сидел. А испанец-то возьми в темноте да и тресни его по голове ломиком. Иоськой Стальным, как потом узнали, подослан был. Да только когда Бронштейна нашли, испанца и след простыл.
— А Яков?
— Он однажды доброе дело сделал. Папаша его хотел наш театр взорвать во время спектакля, на который должны были приехать государь и министр английский, а Яков предупредил. Я потом его прятала долго от папаши-то любящего, а после уже своим лакеем и управителем сделала. Довольна я им весьма, на баб он только падок. Что сделаешь — кавказец сам и собой хорош. На тебя, хоть ты ему в дочки годишься, посматривает. А Стального-то я знавала. Он и когда социалистом был, тоже и убивал и грабил.
Ася недоумевала. Она ожидала, что Матильда Феликсовна будет с ней говорить о балете, а та, прервав свою историю, вообще замолчала и только потягивала из восточной пиалки чай. Она задумалась, и сразу стало видно, что ей скоро девяносто.
— Матильда Феликсовна, — окликнула Ася старуху.
Старуха посмотрела особенным, тем самым, взглядом.
— Да-да, душенька моя, едем...
В репетиционном зале их поджидал балетмейстер Сергеев. Он встал и наклонил голову с густой шевелюрой. Толстенькая пианистка Софа Ендишман поднялась из-за рояля и неуклюже присела знаменитой танцовщице. От этого обстановка стала совсем торжественной. Матильда Феликсовна, опираясь на палку, дошла по зеркальному полу до кресла в середине зала, медленно опустилась в него и гулко, как посохом, ударила своей палкой по полу. Тяжелые резные двери раскрылись, и в зал, повторившись во многих зеркалах, вошел невысокий стройный человек с аккуратно подстриженной бородкой. Он медленно приблизился к креслу, где сидела старая балерина, и, глядя ей к глаза, очень тихо произнес; «Здравствуй, Маля». Старуха смотрели на него несколько минут, не отрываясь, а потом так же тихо сказала: «Похож, похож. Жаль, плакать не умею, Забыла, как это делают, а сейчас бы кстати. Ася, познакомься, партнер твой Миша Бояринов. В Перми нашли».
Ася сказала, что ей приятно, и правда, приятно ой было. Миша, видно, был талантливым актером и образ хорошо держал, да Ася все же заметила, как глаз у него блеснул, когда его ей представляли. Он и ей сказал: «Здравствуй, Маля», но совсем по-другому, не так, как Матильде Феликсовне.
— Ну, детки, — скомандовала Матильда Феликсовна, — завтра начинать работать. Костя, ты готов? Да, а что там за знаменитого инженера нашли?
— Фамилия его Калашников. Он вообще-то оружейник, придумывает какие-то быстростреляющие ружья. А для нас поезд будет делать. Говорят, прямо Левша из Лескова. Вы, однако же, хотите, чтобы мы репетировать начинали, а что же конец либретто? Композитор не знает, что ему делать... А я как буду спектакль строить?
— Да знаешь же, чем все закончится. Начинай с первого, второго актов, а там через недельку-другую и финал поспеет.
Асю в театре освободили почти от всякой другой работы. Сергеев подолгу разучивал с ней и Мишей придуманные им мизансцены и танцы. Он всем был недоволен. Приходил и композитор — застенчивый человек в очках. И он всплескивал руками по поводу либретто. Только художник Самохвалов, его молодой и глуповатый помощник Илюша Глазунов и инженер Калашников работали увлеченно. В их мастерской, куда Ася любила забегать, были установлены паровозные колеса. Когда Калашников нажимал какую-то кнопку, шатун начинал их двигать. «Я вам этот поезд так сделаю, — говорил инженер, — что любой рабочий его на сцене за пять минут соберет из отдельных блоков с завязанными глазами, а разберет и того быстрее».
Матильда Феликсовна уже две недели не приглашала Асю для разговоров. Зато однажды после каких-то занятий ее позвал Сергеев. В его кабинете горела лишь настольная лампа, он сам сидел на краешке письменного стола.
— Садись, — кивнул он