Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

И я ударил по заготовке. Лицо Гаврилы на мгновение исказилось в болезненной гримасе.

— Работай, Гаврила. Добавь свинца четверть, — тихо распорядился я.

Пропорции, закладываемые в тигель, знали только я и Гаврила. Пока ожидали плавки, Егор и Миня полировали вал.

— Миня, ты изготовил болванки?

— Да, Саниваныч. Всё как мы расчертили. Благодарствую за резцы.

Я отдал обрубки от полос дамасской стали Мине, из которых он сделал себе пять разных резцов. Я взял медный лист круглой формы диаметром приблизительно сорок сантиметров, толщиной почти сантиметр. По центру очертил тридцать сантиметров и, разделив его на восемь частей, нарисовал простые линии, складывающиеся в простой геометрический узор. Объяснил Мине, как вырезать эти узоры и закруглить лист в виде чаши с бортом десять сантиметров. Он сразу сообразил, что к чему. Вторая форма — в виде бокала высотой борта пятнадцать сантиметров, вернее фужера, но без ножки. На стекольном заводе нам показывали производство недорогих бокалов в формах. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с гранением алмазными дисками, но по моей задумке грани можно отполировать — и они тоже будут преломлять свет.

Третья плавка закончилась далеко за полночь. Стекло получилось как надо: единственный пузырёк — у самого края. Почти прозрачное и без видимых искажений. Остатки стекла в тигле подогрели, и я зачерпнул массу. Положив трубку на медную подставку, стал с натугой дуть, постоянно вращая её. Видимо, масса была плохо прогрета и с трудом поддавалась. Раздув её, опустил в форму для блюда и ножницами отрезал по краям формы. Затем медным валиком стал разглаживать стенки горячего стекла, аккуратно вдавливая в узоры формы. Медный валик — с плавно уменьшающимся диаметром от центра к концам. Края чаши разровнял гладилкой. Все с интересом следили за моими действиями.

— Саниваныч, можно я попробую? — загорелся Миня.

— Не «можно», а «нужно». Две трубки сделаны. Пробуйте: подогрейте массу и делайте с ней что хотите. Миня, пробуй сделать бокал.

Взял остывшую форму чаши, перевернул её и стал простукивать деревяшкой со всех сторон. В какой-то момент услышал звук, похожий на щелчок, — и форма отошла от изделия. Я с замиранием сердца поднял форму и перевернул нашу первую стеклянную чашу. Вид у чаши был просто замечательный. Грани узора — чёткие, в некоторых местах мутные, но это, думаю, уберётся шлифовкой. Я был счастлив.

— Миня, не делай стенки слишком толстыми.

Егор пробовал разные варианты на раздутом стеклянном пузыре: растягивал, вращал на доске, превращая в цилиндр. В конце концов получилась литровая бутылка — пузатая, с узким горлышком.

— Всё, довольно на сегодня! — объявил я. Все находились в крайнем возбуждении.

— Завтра, вернее, сегодня утром продолжим.

Ко мне подошёл Ерофей с сыном. Они присматривали за печкой.

— Да ты настоящий мастер, Саниваныч. Прими моё уважение, — поклонился он. Все разом поклонились.

— Не я один — все участвовали. Заслуга каждого есть в этом деле, и полно об этом говорить. Работаем, учимся и придумываем новое. Становимся мастерами. Всем отдыхать.

Все улеглись в новом доме. Густо пахло сосной. Я сразу провалился в сон. Проснулся от того, что меня кто-то осторожно трогает за плечо.

— Саниваныч, просыпайся, полдень скоро.

Будил меня Серафим. Я встал, разминая одеревенелое тело. Размялся и, раздевшись по пояс, умылся холодной водой из речки. Съев кашу и запив водой, пошёл в мастерскую.

Работа кипела. Гаврила руководил выплавкой стёкол. Егор и Миня шлифовали чашу и бокал. Шлифовальный станок был ручного привода.

— Нужна механизация. Но это после, — подумал я.

— Здравия, Санваныч! — поздоровался заметивший меня Ерофей. Все поклонились.

— Будет вам. Когда работа идёт — не отвлекаться. Дело горячее, опасное. Всем понятно?

— Гляньте, Санваныч, — протянул мне бокал Миня.

Бокал после шлифовки заиграл короткими переливами. Не богемский хрусталь, но всё равно красиво.

— Как понимаю, на ножку ставить надо. — спросил Миня.

— Правильно понимаешь. Дождёмся плавки и сделаем.

Егор закончил полировать чашу. Не скажу, что верх совершенства, но для этого времени — чудо. В мыслях увидел дождь серебра…

— Искандер, песка хватит на десяток стёкол. Пробовать с другим песком?

— Пробуй. Стёкол шесть штук, остальное — на чаши и бокалы.

— Хорошо. Сделаем.

— С остальным песком пробуй в чистом виде. Без лишних добавок: песок, поташ и известняк. Посмотрим, что получится.

Достали очередную плавку и вылили в ванну.

Я взял кусок стекла, скатал в короткую колбаску и по середине прокатил его по медной трубке. Взял и в вертикальном положении надавил, образуя круглую основу. Из верхнего утолщения вытянул четыре усика и, установив бокал на горячую основу, придавил усики к бокалу.

Егор и Миня продолжили из остатков горячего стекла изготавливать чаши и бокалы.

Процесс пошёл. Необычайная лёгкость и радость от того, что всё получилось, охватила меня. Я ехал на Орлике в усадьбу; в перемётной сумке лежали чаша и бокал производства моей мастерской.

В усадьбе первыми меня встретили Тит, Юра и мамка.

— Вы куда с Гаврилой пропали? Почитай, два дня ни слуху ни духу.

— Так получилось, Евдокия Петровна.

Я снял перемётные сумки и отдал повод дворовому служке.

Мы прошли в дом. Я попросил Евдокию позвать Щербатова. Он пришёл в сопровождении Кузьмы.

— Чего там у тебя приключилось? — недовольно спросил Щербатов.

По всему видно, настроение Василия Михайловича было очень плохим. Он редко так показывал своё недовольство на людях. Значит, произошло что-то серьёзное.

— Случилось что-то, Василий Михайлович? — спросил я.

— Не твоя забота. Чего хотел? — в голосе Щербатова было раздражение, которое он с трудом сдерживал.

— Пройдёмте в вашу светлицу.

Он хотел что-то сказать, но передумал и пошёл на второй ярус. Мы с трудом уместились в его комнате. Когда все расселись и уставились на меня, я неторопливо расстегнул перемётные сумки, осторожно достал чашу, завёрнутую в тряпицу, и поставил на стол. Следом извлёк бокал, поставил рядом. Задержавшись на мгновение, я раскрыл тряпицы, явив на свет наши первые изделия. Как нарочно, луч света с трудом пробился сквозь слюдяное окно и слабо осветил чашу, но даже при таком слабом свете чаша и бокал коротко блеснули своими гранями.

— Ох… — только и смогла воскликнуть Евдокия Петровна.

Все остальные, включая братьев, застыли с открытыми ртами.

— Божечки, красота-то какая! — воскликнула Евдокия Петровна, зажав рот