Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин
Оставалось метров пятьдесят. Метров через десять я захлебнулся первый раз, потом еще и еще. В воду дышать я уже не мог и, запрокинув голову, стал вертеть ею над водой. Горло от этого изогнулось, и воздух врывался в легкие с каким-то хриплым воем. Со стороны зрелище, наверное, было жутковатым. Пожалуй, я бы не доплыл и завис на пенопластиковой буксе, которая обозначала дорожку, но вдруг сообразил, что в варихроматоре мы нарушаем глубинную симметрию атома, и мне померещился способ, как этого избежать. Вероятно, я непрерывно думал про эксперимент и злился на себя больше из-за него, а не из-за сердца, к сердцу-то я уже привык. Метров за пятнадцать до этой чертовой стенки, когда я окончательно выдохся и совершенно не мог плыть, я вдруг подумал, что если доплыву, то пойму наконец, что происходит с плазмой в камере варихроматора. У стенки я зацепился подбородком и руками за поручень и, стоя на коленях, долго пытался отдышаться и все не мог. Раза два подбородок срывался, и я больно ударялся носом об этот поручень, только мне было все равно.
Потом я вылез из бассейна. Колени у меня тряслись, я еле шел, и из глаз текли слезы. Я, конечно, не ревел, я и в детстве не помню, когда ревел, их, наверное, было и не видно на мокром лице, но я-то знал, что они текут. Скорее всего, они текли просто от слабости, а может, оттого, что я все же доплыл. Я дотащился до кабинки ионного стимулятора и, не вытираясь, плюхнулся в кресло. Кресло было установлено высоко, а рукоятка сломана. Я, кажется, зарычал с досады, но перейти в соседнюю кабинку сил не было. Когда я наконец отдышался, заболело сердце. Я знал, что оно заболит, и хотел перетерпеть, но не выдержал, вынул инъектор и сделал себе укол. Этот инъектор дал мне Кросс месяца три назад, и с тех пор я его всегда ношу с собой. Возможно, я и не затеял бы эту гонку, если бы не надеялся на него в крайнем случае. Он рассчитан на двенадцать уколов, а я пока использовал только три. Первый — зря. Просто испугался. А прошлый раз и сегодня, пожалуй, не зря. Сердце почти сразу перестало болеть, и, как всегда после укола, я до краев наполнился удивительным покоем. Ощущение было очень приятным, но я знал, что это от укола, а их осталось девять штук. Правда, потом у Кросса можно будет взять другой инъектор или заполнить старый, но в этом я уже не был уверен. Полежав немного, я решил, что надо бы включить стимулятор, и уже дотянулся до клавиши, но передумал и включать не стал. Было жаль ощущения покоя. Пыльный кварцевый плафон приятно грел кожу, доносился почти человеческий голос информатора. Слышно было плохо, но я догадался, что передавалась метеосводка нашей зоны. В лабораторию идти не хотелось. Обычно по утрам я все делаю наспех, чтобы быстрее попасть в лабораторию, включить плазмотрон и надеяться, что сегодня произойдет чудо. Но после бассейна и укола хотелось просто лежать на этом сломанном кресле под грязным плафоном и слушать далекое бормотание автомата. Я закрыл глаза, расслабился, но удержать себя не смог и стал думать о варихроматоре.
Варихроматор придумал Олег — самый толковый приборист нашего института. Назначение варихроматора — формировать сигма-поле и варьировать его в широком спектре частот. Прибор этот нужен мне для опытов по синтезу некоторых высокоорганизованных частиц. Когда он мне впервые понадобился и я понял, что без него не обойдусь, я пошел к Олегу и объяснил, что мне нужно. В то время мне это казалось довольно простым. Это было три года назад, и мне многое казалось значительно проще, чем сейчас. У меня и идея была, которую я предложил Олегу. Идейка ерундовая, но тогда она казалась мне стоящей. Идея базировалась на фантастическом предположении о том, что элементарные субчастицы, наиболее мелкие кирпичики, на которые удается развалить материю, являются вихревыми образованиями гравитационного поля. В этом случае становилось понятным многое. От гравитационных свойств материи до ее энергоемкости. Получала простое объяснение и антиматерия, в основе которой лежали вихри с другим знаком момента, и процесс аннигиляции, и многое другое. Но нужно было и объяснить многое: от непонятной стабильности вихрей до не очень понятных способов их взаимодействия. Загадкой оставалось и формирование электростатических полей, и наличие широкого спектра сил взаимодействия внутри вещества. Мне казалось, что, меняя сигма-поле, можно найти резонансные частоты вихрей и как-то взаимодействовать с ними, может, даже и разрушать. И при этом должны наблюдаться разного рода энергетические эффекты. Примерно сутки я рассказывал обо всем этом Олегу. Олег молчал, морщил нос и складывал аккуратной стопочкой листики с выкладками, которыми я старался его убедить. Я предполагал, что он будет возражать и возникнет дискуссия, но он молчал, пил какой-то густой желтый напиток, потом сказал, что это весьма любопытная гипотеза, вежливо попрощался, забрал листочки и ушел. Через пару дней он сам меня нашел, ласково улыбнулся и заявил, что для опровержения моей гипотезы тоже нужен варихроматор, поэтому он его сделает. Так в моей лаборатории появился довольно громоздкий прибор, и Олег стал ее частым гостем. В лаборатории стоял компьютер последнего поколения на нейронных цепях. Олег долго его рассматривал, удовлетворенно хмыкал, нежно поглаживал и попросил разрешения ввести его в управляющий блок варихроматора. Комп я использовал в основном для моделирования разнообразного бреда, который приходил мне в голову. Олег почувствовал мои душевные шатания, нежно улыбнулся и сказал, что в этой машинке мы разместимся оба, не мешая друг другу. Уже через пару месяцев от моей гипотезы остались сомнительные клочья, но в процессе ее опровержения мы наткнулись на необъяснимое поведение плазменного шнура в сигма-поле. На некоторых частотах он рассыпался, и никакими магнитными полями не удавалось его удержать.
Факт загадочного поведения плазмы в сигма-поле тут же попал в планетный информарий, и к нам приехал Линдер. Сумасшедший Линдер. Линдер —