Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

фантазер. Один из самых перспективных физиков планеты. Из-за него у нас с Олегом возник спор. Я не видел живых медведей, но в детстве часто смотрел зоофильмы и решил, что Линдер похож на громадного медведя. На рыжего вежливого гризли. А Олег сказал, что в первобытные времена, когда люди еще не умели решать системы дифференциальных уравнений, но уже научились мотаться в разные места верхом на мамонтах, все координаторы племен были именно такими. Вечером, уже после беседы с Линдером, я почти согласился с Олегом, что есть в нем что-то мезозойское. Но его идеи нам сразу же показались очень привлекательными. Он считал тогда, да и до сих пор убежден, что субчастицы — это элементарные кванты пространства. На первый взгляд, картина при этом получается весьма соблазнительной: группируясь в частицы, кванты пространства создают вещество, легко описывается энергетическое поле, как взаимодействие между квантами, получает объяснение факт изменения метрики пространства под действием полей и так далее. В общем, гипотеза объединяет материю и пространство, точнее, выражает материю, как форму существования пространства. Меня сразу насторожила математическая модель, которой он описывал все взаимодействия между частицами и их вероятностные характеристики. Олег долго в нее вникал, а потом сказал: «В этих зыбучих выражениях тонет даже такая плавучая вещь, как закон причинности». Но мне так понравились идеи Линдера, что я все бросил и засел за разработку «честной» математической модели его гипотезы. С тех пор прошло около года, и я значительно поостыл. Гипотеза оказалась неудобной. Каждый раз в нее что-нибудь не укладывалось. Самое главное, совершенно не ясно, как быть с сигма-полем. Никак оно не вписывалось в гипотезу. Линдер считает, что этого поля вообще нет, но как тогда объяснить некоторые особенности взаимодействия субчастиц? И варихроматор работает. Работает диковато, но синтезом управляет и на резонансных частотах расщепляет плазменный шнур. В это сигма-поле никто не верит, оно не регистрируется никакими приборами, какое-то оно придуманное, но как же тогда варихроматор меняет энергию взаимодействия субчастиц? И как объяснить изменения устойчивости комбинаций после начала реакции в плазменном шнуре варихроматора?

Вот обо всем этом я и думаю все время. И даже когда я стараюсь думать о чем-нибудь еще, я все равно думаю о варихроматоре, энергии синтеза, контроле устойчивости, и снова о варихроматоре. Я во все это бьюсь, как шальная муха в пыльное окно, и все никак не могу попасть в открытую форточку. Если только она есть, эта форточка. Когда я устаю, как сейчас, и мне не хочется в лабораторию, и все меня раздражает, и я кажусь себе беспомощным и глупым, тогда мне кажется, что никогда я не найду этой форточки, а так и буду всю жизнь зря биться в эти прозрачные, но страшно твердые идеи линдеровской гипотезы. Сейчас всем физикам туго, и все решают те же проблемы, что и я, и, в конце концов, кто-то решит. Силл из второй зоны, или Глойс, или Линдер. Скорее всего Линдер, у него удивительная интуиция.

В кабинке стало жарко и душно. Не открывая глаза, я нашарил тумблер и выключил плафон. Лежать надоело, и, поколебавшись, я все же включил стимулятор. То ли я слишком устал, то ли и стимулятор в этой кабинке был испорчен, только никакой бодрости я так и не почувствовал. Я оделся и пошел в поселок. Всю дорогу не мог решить — идти в лабораторию или не ходить. Я дошел до лабораторного корпуса и, постояв немного, решил зайти в кафе. Есть не хотел, но знал, что лучше позавтракать. В кафе я подошел к видеофону и набрал номер лаборатории, но аппарат никто не включал. Я ждал минут пять, думал, Олег занят с варихроматором, а потом набрал его домашний номер, и к аппарату подошла сестра Олега, Вика. Ей не больше шестнадцати, но она старается выглядеть на двадцать. Иногда она забывает стараться, и тогда видно, что она совсем девчонка. Особенно если ее рассмешить. Едва увидев меня на экране, Вика радостно заулыбалась. Этому она научилась у Олега. Они оба считают, что мне надо радостно улыбаться. Для настроения. На этот раз улыбка была особенно радостной, и я понял, что выгляжу особенно скверно. Вика мне сказала, что Олег рано утром ушел в институт и обещал вернуться после обеда. Потом она спросила, как мои дела, и, узнав, что я нечаянно влюбился в певицу из шестой зоны и вечером лечу к ней в Южную Америку, минут пятнадцать рассказывала о своих. Когда экран потемнел, я облегченно вздохнул. Оказывается, я тоже делал бодрое лицо.

Дома меня ждал Олег. Он сидел за моим столом и вдохновенно ковырял пульт домашнего кибера, с которым я иногда играл в шахматы. Олег как-то проиграл ему, и с тех пор кибер его раздражал.

— Сводишь с ним счеты?

Увидев меня, Олег залучился бодростью и весельем. Я вспомнил, как мне улыбалась Вика, и подумал, что надо бы мне взглянуть на себя в зеркало.

— С этим жалким безобидным автоматом для чистки ботинок? — Олег презрительно ткнул в автомат пальцем. — Я его давно простил. Пусть чистит ботинки, играет в поддавки и составляет гороскопы. Он же не виноват, что некоторые ведущие физики планеты принимают вышеупомянутые гороскопы за откровения квантовой механики и заставляют хороших, но простоватых парней ломать головы над их расшифровкой.

«Странно, — подумал я, — почему этот простоватый парень решил, что я не пойду в лабораторию?»

Мы довольно долго говорили о последней серии наших экспериментов. Потом Олег рассказал о последней работе Глойса, и мы даже включили кибер, чтобы проверить его выводы, а я все никак не мог понять, почему Олег решил, что я не пойду в лабораторию. Я же случайно не пошел туда. Просто не хотелось, а совсем не потому, что Кросс... И тут я все понял.

— Олег, ты говорил с Кроссом?

Олег молча посмотрел на меня. И по тому, как он на меня посмотрел, я, кажется, мог бы восстановить этот разговор во всех подробностях.

— Видишь ли, Стив, — Олег прищурился и сморщил нос. Он всегда морщит нос, когда хочет быть обаятельным. А сейчас он очень хотел быть обаятельным, — я давно хотел поговорить со стариком. После того случая в лаборатории.

Это когда я испугался и зря использовал дозу инъектора. Это было первый раз, и я еще не знал, когда надо колоть, а когда не стоит.

— Кросс ничего не хотел мне говорить... Я знаю, он обещал тебе молчать... Я