Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
И вдруг мне делается невыразимо противно. Все это я уже слышал сотни раз — и слышал, и говорил себе сам. Я уже сто раз проезжал по этой мокрой дороге, и у меня было сто одинаковых провожатых, которые произносили одни и те же слова. Трогаешь обычную шахматную пешку, а за ней тянется ступенчатый шлейф отражений — пешки, пешки, пешки... Я не знаю, какого вы цвета, ребята, но вы мне надоели. Они так бесполезны, все наши попытки... все ваши попытки понять, где мы находимся и что с нами происходит, потому что понять по-настоящему можно только тогда, когда не понимаешь. Знание — это незнание. В знание не надо играть, эта игра слишком азартная. Хочешь, чтобы она тебя не затянула — не садись играть вовсе. Уже сел — постарайся прервать. Если это возможно. Попробуем. Итак, я расплачиваюсь по счету и поднимаюсь из-за стола... то есть я просто говорю:
— Остановите. Мне здесь выходить.
И дальше все идет, как вереница кинокадров, которые прокручиваются почему-то с очень маленькой скоростью. Знакомая улица. Трамвайная остановка. Серый кирпич типовых домов. Еще одна знакомая улица, на которой почти темно; по времени полагалось бы уже включить фонари, но фонари здесь давно вышли из строя, и по соображениям светомаскировки их не чинят. А в подъезде сейчас будет совсем темно. Совсем. Я ощупью поднимаюсь по лестнице; окно на лестничной площадке закрыто щитом, и здесь мне все-таки приходится искать спичку. Копошусь, как крыса в наглухо закрытом ящике... Вот спичка вспыхивает, и внутренность ящика заливает густо-желтый свет; на стенах движутся мои огромные тени — кажется, что их несколько, и они кривляются друг другу... Я жму на кнопку звонка и понимаю, что надо что-то еще сказать, и мой голос кажется мне неожиданно чужим, когда я произношу:
— Привет, Ольга. Это я.
Свет. Целое море света. Свет зажжен по всей квартире — ив коридорчике, и в комнатах, и даже, кажется, в кладовке, и после темноты подъезда это производит на меня почти шоковое действие. Ольга стоит, чуть облокотясь на полку занимающего половину прихожей книжного шкафа, и с легкой усмешкой смотрит, как я щурюсь. Вообще-то выражение лица у нее сейчас немного странное, но вникать в это мне по понятным причинам совершенно не хочется.
Потом она переводит взгляд на мой мундир.
— О боже. Ну ты хоро-ош, — говорит она с оттенком детского восторга. Я почему-то сразу же начинаю чувствовать себя крайне глупо.
— Угу. Скажи, у тебя тут можно?..
— Можно, — она на мгновение задумывается. — Где ванная — ты знаешь, горячая вода есть...
Она сторонится, пропуская меня, и, когда я уже вхожу в ванную, добавляет: — Собирался прийти Михаил. Думаю, вскоре после тебя.
Я никак не реагирую, хотя это известие меня и радует — Миша Маевский, как же... я не видел его месяц и уже, пожалуй, скучаю... Просто время поговорить у нас еще будет. А пока я закрываю дверь на щеколду и на секунду замираю, осознав себя находящимся в ванной комнате. После этого бесконечного холодного дождя, и бесконечно грязных дорог, и набегающего от горизонта почти невидимого дыма, после... Я даже встряхиваюсь. Невыносимо белая эмалированная ванна, аккуратные кафельные плитки, электрический свет от лампы под потолком — все это, взятое вместе, смотрится сейчас настолько неестественно, что я просто пугаюсь, и приходится покрепче вцепиться в раковину. Хотя головокружения я вовсе не чувствую. Ничего, пройдет. Все в порядке. Я просто пришёл с войны.
Между прочим, я не раз наблюдал, как человек, побывавший — нет, не на нормальном фронте, как я сейчас, а в совершенно иных, предельно острых ситуациях, где плющатся под молотом Тора абсолютно все этические концепты и люди на время перестают быть людьми... — как такой человек приходит в дом к обычным людям, у которых ничего такого в биографиях нет, — возвращается к очагу, так сказать, — и тоже становится обычным. Вот что поразительно. Казалось бы, след, оставляемый некоторыми вещами на психике, должен быть глубоким и пожизненным — и так оно действительно и есть. Но вот ты видишь, как такой человек сидит напротив тебя за столом, радуется хорошему вину, шутит, флиртует с дамами... И самое удивительное, что этому никто не удивляется. Просто одна сторона личности свернулась в узелок, другая — раскрылась. И тогда получается, что в каждом из нас одновременно — именно одновременно, а не последовательно, — живет множество персон, которые можно тасовать, как карты...
Иначе просто невозможно объяснить то, что мы видим на каждом шагу.
Человек был в аду — и вернулся. Как Тезей. Почему, черт побери, мы не замечаем, что именно это происходит вокруг нас постоянно?
Да, тот, кто нас создавал, вложил в нас и такую потрясающую способность: оторванные куски души у нас отрастают почти мгновению. И кто может сказать — награда это или проклятие?
Я нахожусь в ванной уже десять минут — это я вижу на наручных часах, которые лежат на полочке вместе с прочей моей мелочью типа зажигалки и бумажника. Китель, который я старательно драю тряпкой и щеткой, стал почти чистым. Почти, но не совсем. А один из моих, если хотите, пунктиков состоит в том, что форма всегда должна — нет, не быть идеально чистой, но производить поверхностное впечатление таковой. Как будто тебе завтра предстоит собственный расстрел...
И, руководствуясь этим соображением, я продолжаю отчищать китель и брюки еще довольно долго, не глядя больше на часы. Ну вот, кажется, нормально. В таком виде уже не стыдно и на прием к генералу — а, кстати, не исключено, что завтра мне именно это и предстоит. Ведь командование нашей группы находится в этом же городе. Все тут теперь на пятачке...
Смотрю в зеркало. Выражение лица — уже привычно жесткое, как у многих и многих здесь; только под этой жесткостью, как под маской, довольно легко прочитать некоторые странные для офицера, да и вообще для взрослого человека, качества. Детская наивность — да ладно, будем называть вещи своими именами: детская глупость. Существо, которое очень боится, что у него вот-вот отберут игрушку. Забавно, что кое-кому такое сочетание нравится... С другой стороны, есть и мимолетное впечатление некой цельности — уж не мне судить, имеется в нем доля истины или нет. Ну, в общем, в таком виде жить можно.
Жить можно...
Я раздеваюсь