Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Все-таки это, наверное, хорошо, что нас разгромили.
Только вот незадача: в плен нас не берут. Шведов берут, а нас — нет. Для соотечественников мы — изменники. То есть, по их понятиям, самые отвратительные твари на свете. Ненавистная погань, которую даже каблуком раздавить противно.
Мы — Русская освободительная армия.
Бросив взгляд на Костю, я понял, что он думает примерно о том же. А Маевский, как почти всегда, невозмутим. Странно: у него черты физиономии вообще-то скорее неправильные, во всяком случае, красивым его никак не назовешь. А получается... Черт возьми, у него ведь сейчас совершенно картинное лицо. Чуточку усталое и твердое — как у литературного капитана фрегата. У капитана во время бури. Между Сциллой и Харибдой. Справа водоворот, слева ураган — ну и куда, интересно, ты поплывешь? Конечно, теоретически всегда есть один-единственный правильный маршрут, выводящий в спокойное море. Неужели ты и вправду надеешься его найти? А? Скажи, капитан...
Кстати, на самом деле он не капитан, а, как и я, поручик. И лет ему меньше, чем мне, — всего двадцать семь.
Только это неважно...
— Так о чем это вы, ребята? — я пытаюсь перевести разговор на серьезный тон. Хватит шуток, в самом деле. Успеем мы еще пошутить...
— Вот о чем. — Михаил указывает на выдранную из школьного атласа карту Европы с пометками, часть которых — свежие. На карте вырисовывается узкая полоса от Голштинии до Далмации — все, что на сегодняшний день осталось от континентальной части Империи.
Я склоняюсь над картой, делая вид, что внимательно ее рассматриваю.
— Ну и что ты об этом думаешь?
Да боже мой, что тут думать?.. Бывают вещи, о которых говорить просто нет смысла. Или потому, что ничего не понятно, или потому, что все уж так понятно — дальше некуда. Правда ведь?
— Фазы Луны не в нашу пользу, — говорю я.
— При чем тут фазы Луны?
— При том, что прилив. Никакое военное искусство нам тут уже не поможет. Оперативные контршансы исчерпаны. И отступать больше некуда. Так что еще один хороший удар, — я показываю на карте, где именно он будет, — и все. — Я делаю паузу. — Это все тривиально. Гораздо интереснее, что по этому поводу думаешь ты.
Михаил чуть кивает.
— Сколько я тебя помню, ты всегда умел ставить правильные вопросы. Но никогда не умел на них отвечать...
Я развожу руками: чего не умею, того не умею. Такая вот у меня беда. Оракул наоборот, так сказать...
— Ну, тогда ты скажи что-нибудь, — включается Костя. — Ты же у нас умный.
Михаил смотрит на нас, явно к чему-то готовясь.
— Ребята, — говорит он медленно, — я очень хочу вас вытащить. Очень. После того прорыва, о котором говорил Андрей, здесь будет просто несколько громадных котлов. Не уцелеет никто. Тех, кто прорвется, западные союзники выдадут как миленьких — на этот счет уже есть конвенция. Уходить скрытно, пересекать границы под чужими именами — многие ли из нас на это способны? А главное, что есть не только мы — есть, небольшое, правда... количество людей... которые от нас зависят почти во всем... — Он замолкает, и мы не прерываем его молчания. Сейчас особенно видно, что он все-таки очень молод. — В общем, картина господам офицерам ясна. И вот поэтому... Меня, я думаю, никто не заподозрит ни в простодушии, ни в сентиментальности. У нас все очень сложно, ребята. Понимаете, наш мир — он не двухцветный. Он изменчивый и сложный, как облако... или как воронка в океанских течениях... — Его глаза смотрят мимо нас, и я могу только догадываться о том, что именно они сейчас видят. — Даже добро и зло — и те иногда меняются цветами... то есть местами. Чего я вам говорю, вы это знаете не хуже меня...
Знаем. Я не знаю, о чем сейчас думает Семенов, а он не знает, о чем думаю я, — у каждого из нас свои воспоминания: суматоха потерявшей голову армии, когда начальники орут на подчиненных по каждому пустяку, и два-три раза в день боевая тревога; паника, расстрелы дезертиров, сброшенные в кювет заглохшие машины, ощетинившиеся винтовками заслоны на дорогах, ведущих в тыл; бесконечные колонны бодрых серых солдат, пылящие на восток под чистым летним небом; города с немытыми окнами, встречающие победителей цветами; новые объявления на столбах — красивые, четкие, ветер срывает некоторые из них и несет по улице; и тот же ветер приносит из пригорода запахи тополевых аллей, уютных садиков, замусоренных дворов, свалок и гари; и служба после «торжественной присяги» — пустые дни, бессмысленные тренировки, подсобная работа, караулы на задворках железнодорожных станций; и уже другие колонны, бредущие боковыми дорогами под охраной одетых в черную форму гвардейских автоматчиков; и доносящийся с окраин стук пулеметов, который все стараются не слышать... Как скучно. Скука — доминирующий тон воспоминаний всех этих лет. О, разумеется, мы понимаем, что на самом деле все не скучно, а страшно, очень страшно, но вот беда — никто не удосужился прорвать картонный задник, а декорации на нем так выцвели, что уже почти не видны; и вот мы слышим шум, догадываясь, что где-то что-то происходит, но глаза наши заморочены... Хотя, конечно, это ни в малой мере не послужит нам оправданием. И кто-нибудь правильный и справедливый, кому повезло не выпачкаться в этой грязи, будет смотреть на нас если не с ненавистью и не с презрением, то — в лучшем случае — с брезгливой жалостью... Вот так, как смотрит сейчас Михаил, стараясь прочитать наши мысли. Кажется, он их уже прочитал... Интересно, а в зеркало он смотрит так же?..
— Короче говоря, ты предлагаешь нам измену? — спрашивает Костя.
— Да, — отвечает Михаил.
Вино все еще стояло на своем месте — очень высокая коническая бутылка без горлышка как такового: она просто стремительно сужалась кверху, господствуя над столом, будто странная башня. Жидкость в бутылке при плохом свете казалась непроницаемой, как чернила.
— Из Южной Франции, между прочим, — сказал Михаил, машинально подбрасывая бутылку в руке, как гранату. — Ну-ка, кто тут разбирается в винах?
Наше скромное общество сумрачно промолчало.
— Ты не форси, ты пальцем показывай, — вяло процитировал Костя столетний анекдот. — Наливай, короче.
— Что значит — наливай? — возразил Михаил, аккуратно ввинчивая в пробку штопор.