Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Дольше — не получается.
Когда я накинул халат и прошествовал в так называемую гостиную, оказалось, что компания уже в сборе. Маленькая компания — всего три человека. Костя Семенов, Миша Маевский и Ольга. Они сидели у стола, на котором красовался типичный «средний эмигрантский набор»: чай, лимон, большая сковорода с яичницей, тарелка с печеньем, высокая бутылка красного вина... — они сидели вокруг всего этого и ждали, и только через секунду до меня дошло, что они ждут меня. Они не поднялись мне навстречу, не издали приветственных возгласов — все это было лишним. На пятом году большой войны нормы поведения меняются. Спасибо вам за то, что я могу просто вернуться сюда. Это хорошо, когда есть куда вернуться.
— Привет, — сказал я вслух.
Семенов и Маевский молча пожали мне руки.
— Прямо с фронта?
Они оба были в мундирах; я покосился на свой роскошный халат и почувствовал в ситуации какой-то тонкий комизм. Впрочем, заподозрить сейчас ребят в шутке — значило бы оскорбить их. Я кивнул.
— Не то чтобы с фронта... Я сегодня в дорожном дозоре стоял — вон там, — я сделал жест рукой, который стороннему человеку мог бы показаться неопределенным, но на самом деле довольно точно указывал в сторону северо-восточного сектора, то есть места, где и шел сегодняшний бой.— Час назад вернулся.
— Ну и как там дела?
— Грязь, — сказал я и перевел взгляд на стол. — Ребята, я же ничего с собой не принес...
— Ты с дежурства, — сказал Костя, усмехаясь одной стороной рта. У него был паралич лицевого нерва после контузии. — Это мы сейчас — тыловики...
— Короче говоря, садись и жри, — закончил Михаил.
Совет был хороший. Настолько хороший, что я последовал ему не раздумывая — и только вонзив зубы в бутерброд с маслом, понял, насколько голоден. Отдежурил, называется. Ольга, не говоря ни слова, придвинула ко мне еще одну тарелку, и какое-то время я занимался только едой, поглядывая, конечно, время от времени на окружающих — но не для того, чтобы получить какую-то информацию, а просто...
Просто мне было приятно их видеть. Даже Ольгу — несмотря на наш платонический роман, который с самого начала был обречен на то, чтобы закончиться довольно скоро, так и оставшись платоническим. Причем мы оба это знали. Четыре года назад, когда я еще был полным мальчишкой, такое оказалось бы для меня огромной проблемой. А теперь вот — плевать. Ох, много шелухи с меня ободрали за это время... Впрочем, где гарантия, что на ее месте так же быстро не нарастет новая?..
Вот и сейчас я горжусь, как идиот, тем, что нам с Ольгой вроде бы удалось остаться друзьями. А то, что иногда кольнет боль, — это ничего. Это нормально. Все равно, что для хорошего капитана легкая качка.
Кстати, о качке. Я не раз убеждался, что когда после долгой напряженной деятельности на холоде человек попадает в абсолютно комфортные условия: диван, тепло, безопасность, еда... — реакция может оказаться неожиданно резкой: все контрольные системы сразу отключаются, и действительность вместе с диваном плывет, качая тебя на волнах покоя и тепла. И неудивительно, что, выпив еще и чашку горячего чая, я отвалился совсем. Не уверен, что заснул, но на несколько минут всякий приток внешней информации в мое сознание почему-то прекратился. А когда эти минуты истекли, я увидел, что верхний свет в комнате погашен, Ольга куда-то исчезла, а Семенов и Маевский сидят чуть поодаль от меня — под лампой у телефона — и энергично, но тихо, чтобы меня не разбудить, говорят о чем-то серьезном. Я прислушался.
— ...Как сто лет назад. — Это Костя. — Загреметь куда-нибудь на Кавказ, в линейный батальон. Оставить погоны и пойти выгорать под солнцем, пока не схлопочешь от горцев пулю... Понимаю, понимаю. Лучшие времена прошли. Нам о такой ссылке только мечтать — как о прекрасном и несбыточном.
— Ну и что тебе эти мечтания дают? — Это Михаил. Он сидит спиной ко мне в очень свободной, видимо, позе — полулежа в кресле и почти сбросив расстегнутый китель. Такое расслабление он позволяет себе достаточно редко, и я даже думаю: неужели он успел выпить? По его голосу не поймешь. — Знаешь, мне вообще всегда бывает неловко, когда я слышу, как умный человек говорит глупости. При нормальном ходе дела нас с тобой ждет не ссылка и даже не штрафной батальон, а виселица на площади. Вот реальность, из которой надо исходить.
— Ну, исходи. Исходи. И где твое чувство юмора?.. — Костя слегка разворачивается, садясь поудобнее, и тут его взгляд падает на меня. — Э, да он проснулся.
— Присоединяйтесь, поручик, — Михаил, тоже обернувшись, потрясает извлеченной непонятно откуда — похоже, что из-под кителя — плоской флягой, в которой вполне призывно что-то булькает. Я не заставляю себя ждать. Черт возьми... Эта жидкость в полном смысле ошеломляет. Она не просто заливает белым огнем горло, но, кажется, бьет куда-то прямо в основание мозга, так что я на короткое время снова теряю контакт с реальностью. Ну и напиток... Судя по гамме послевкусия, это что-то или венгерское, или балканское. Вот уж действительно, все на свете объединила в себе славная Империя, — поход двунадесяти, черт их дери, языков... И только через полминуты ко мне наконец возвращается нормальное дыхание.
— Совещание смертников? — Эту фразу я произношу еще сдавленно.
— Точно, — откликается Костя. — Клуб самоубийц. Обсуждаем вот, каким именно мылом мылить веревку...
Маевский едва заметно морщится, и я понимаю, в чем дело. Ведь «клуб самоубийц» — это в разговорах нашей верхушки почти устоявшееся прозвище для упсальского правительства. Подобные дела Михаил знает куда лучше нас с Костей, потому и морщится. Еще бы... Я помнил, каким потрясенным вернулся полковник Любимов, побывавший еще в конце тридцать шестого года на совещании в Имперской коллегии по делам протекторатов. Нам, разумеется, никто не сообщал, о чем именно там говорили. Но догадываться не запретили. И мы догадывались. И то, что некоторым из нас потом пришлось увидеть...
А Любимов прошлым летом пропал. Просто пропал: поехал по делу в один провинциальный городок и не вернулся. Расследования не было — кому уж там