Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Это легко понять. Ты всегда был мальчишкой, играющим в игрушки. И остаешься таким, несмотря на весь твой опыт. Знаешь, я тебя за это даже уважаю.

Я молчу, потому что ответа на такое быть не может.

Просто не может.

Да, конечно. Я играю. В Троянскую войну. Хотя нет, я путаю: в Троянскую войну играли солдаты главнокомандующего Объединенными десантными силами лорда Агамемнона. А мы сейчас играем в другую войну — Мировую. Это куда интереснее. Наверное, мой знакомый мальчик по прозвищу Ахилл был бы рад такой большой игре.

Кажется, я действительно схожу с ума.

Эта мысль приносит некоторое облегчение. Как же все-таки здорово было бы сойти с ума, свихнуться — и не в качестве фигуры речи, а по-настоящему. Чтобы связали, надели смирительную рубашку. Заперли в одиночную камеру для буйных. Чтобы не пришлось больше играть во все эти проклятые игры. Ведь с сумасшедшего совсем другой спрос...

Слишком это хорошо, чтобы сбыться.

К тому же здесь, в Империи, камер для буйных нет. Здесь сумасшедших просто убивают.

Так что не стоит и мечтать.

А для самоубийства есть более эффективные способы. Например, девятимиллиметровый «оскар».

Или Померанский фронт.

Если верить штабистам, Первая дивизия генерала Сергеева уже оттуда снялась и сейчас пробивается на юг, то есть на соединение с нами.

Похоже, мы все-таки хотим жить. Интересно, зачем?

Хеттские львы слепо уставились на меня с подставки лампы. От них веет Азией. Доминирующим континентом, на котором пока все спокойно.

Ведь век еще только бронзовый...

Железный век начнется утром — со звонком будильника, который поставлен на четыре тридцать.

Я решаюсь.

― Ладно. Раз уж я мальчишка, я скажу тебе еще кое-что — совершенно мальчишеское...

Она чуть поворачивается и смотрит на меня с легким любопытством, но с обычным спокойствием. Она понимает, что речь идет вовсе не о признании в любви.

Всяческие признания — это ступень, которую мы уже переросли... так, впрочем, и не ступив на нее. И тем не менее — да. Переросли. Взявшись сейчас выяснять, кто из нас кого больше любит, мы стали бы похожи на детей, ссорящихся из-за конфетного фантика.

Такие пустяки.

И с этой мыслью подкатывает страх.

Вполне, однако, терпимый страх. Не такой, как под обстрелом или под дождем бомб с пикирующих бомбардировщиков. И не такой, как в стойке «смирно» перед блокфюрером, готовящимся ударить тебя по морде железным кулаком. И даже не такой, как в момент принятия решения, которое должно переломить всю твою земную судьбу...

Право же, на этот раз случился сущий пустяк.

Просто мои чувства перестали быть человеческими.

Просто я перестаю быть человеком.

Иными словами, начинаю превращаться в бога.

— Вечность — царство ребенка, — говорю я вслух.

Ольга опять сразу понимает. Я уже привык, что она умеет сразу понимать даже очень неожиданные вещи.

-— Хочешь сказать, что ты меня ненавидишь?

Вопрос попал в точку, признаю я про себя. Что ж, надо отвечать...

— Да.

Да.

Было бы нечестно это скрывать.

Ребенок, сидящий во мне, не может простить, что его подразнили и не дали игрушку.

Поэтому я ненавижу тебя.

Но это не мешает мне тебя любить.

Какая я сволочь.

Впрочем, все боги — сволочи.

Да, я определенно схожу с ума. И последними остатками сознания понимаю, что собираюсь продолжать в том же духе.

Бездна расширяется, как граммофонная труба. Пространство Лобачевского.

А дальше — только молчание.

...Абсолютно не помню, произнес я все это вслух или нет. Знаю только, что Ольга меня поняла. Поняла — и даже не отшатнулась от отвращения. Впрочем, я, как обычно, хочу слишком многого...

Но и что сказать, она тоже не знала.

Слова нашел я.

— Прости. По крайней мере, я был честен. И сделал все, что мог.

Я мысленно повторяю свои слова, проверяя их на вес. Они совсем легкие и при щелчке отзываются не слишком гулким звоном, как грошовая жестянка.

— Мы оба сделали, что могли, — говорит Ольга с таким видом, словно она погружена в раздумье о чем-то постороннем. Я знаю, что это не так. Проходит еще секунда, она поворачивает голову и смотрит на меня в упор — глаза в глаза. И я понимаю, что это сигнал к закрытию занавеса.

Сейчас будет сказана последняя фраза.

— Храни тебя Бог.

«Спасибо, — отвечаю я беззвучно, но так, что она понимает. — Спасибо, и...» Впрочем, достаточно. Вот теперь — уже и впрямь достаточно.

Меня вдруг охватывает чувство небывалого покоя.

Как будто после долгого утомительного пути лодка ткнулась в берег.

Берег.

Волны.

Только волны. Без облика, без времени, без цвета и шума. Они просто есть, и этого вполне достаточно.

Качайте меня, волны, какие вы ласковые, как с вами хорошо... — повторяю я очень долго.

И вдруг меня словно бьет током. Я внезапно понимаю, с чем имею дело и что сейчас будет.

Это не волны — это музыка в темпе адажио!

Прекратите, прекратите... — умоляю я неизвестно кого, уже понимая, что неизбежное — неизбежно. Что сейчас я поплачусь за все.

Пожалейте! Пожалейте несчастного, слабого бога...

Бесполезно. Моих молений никто не слышит.

Ведь автор этой музыки был глух.

Та самая мелодия. Ураган космической нежности.

Космической — от слова «космос». Трещат, стремясь разлететься в осколки, границы наших заботливо выстроенных маленьких мирков — смешных и страшных, разных...

Что такое «самая нежная музыка на свете»? О, разумеется, это правда, но ведь это только слова. Это только ярлычок. Он уже оторвался и потерялся в вихрях пустых пространств...

А на самом деле — это кипящая лава рвется к небу.

К настоящему. К черному, как бархат. С ледяными брызгами звезд.

Боги в ужасе. Земная корка треснула, и все здание Вселенной сотрясается, грозя рухнуть.

Лунная соната набрала силу.

Было почти не больно, когда Лунная соната вспорола мою аорту, и оттуда струями и ручейками, мощным расходящимся потоком хлынула кровь. Не чернота, не серебро — кровь. Она была красная — и, понимая это, я изо всей силы молил Неизвестно Кого только