Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Спасая одного, почти всегда губишь кого-нибудь другого. Те, кто прошел войну, очень хорошо это усвоили. Закон сохранения зла. Похоже, что есть в нашем мире и такой закон...
Кто бы вы ни были, приведшие меня сюда управители, — спасибо вам. Мне легко.
Сволочи.
Нет, я не впадаю в суеверие. Конечно, мы сами создаем себе богов. Точнее, наши боги — отчасти и наши создания. Что не делает их менее живыми.
Ведь понятие Бога — это изобретение самых грубых материалистов. Бог — это просто сложная регулирующая система с обратными связями. Понятно, что каждый из нас является составной частью не одной, а множества таких систем...
Копия Бога находится внутри моей черепной коробки: это сеть нервных клеток. Есть аналогичные сети более низкого ранга. Есть — более высокого. Бесконечная паутина.
Если у вас богатое воображение, можете придумать отдельным богам имена.
Аполлон. Гермес. Афродита. Зевс. Хронос. Уран.
А теперь попробуйте-ка освободиться от них.
Пробуйте осторожно, чтобы ваши мускулы не порвались от чрезмерного усилия. Которое, впрочем, все равно ни к чему не приведет.
А если приведет — вам же хуже.
Следует основательно напрячь зрение, чтобы увидеть, что внутри каждого момента нашей жизни таится выбор из двух возможностей. Только из двух. Служба богам — или война титанов.
Любить богов нельзя. Это совершенно противоестественно. Любовь к богам есть нечто куда более дикое, чем, скажем, любовь к статуе.
Но вот служить им все-таки приходится.
Странная у нас судьба: служить тем, кого заведомо не любишь, а иногда и просто ненавидишь. Причем, в известной мере, — по собственному желанию.
Именно так мы и воюем. Не секрет, что в нашей «союзнической» армии ни один человек не испытывает особого почтения к Империи. Многие ее ненавидят. Однако — служат. Действительно отдавая жизни. И вовсе не только потому, что деваться больше некуда.
Теперь, кажется, цвета фигур поменялись. Боги теперь играют не черными, а белыми. Менять правила по ходу игры — их право, которым они часто пользуются. И почему-то получается так, что я опять на их стороне.
Может, я все-таки успею порвать с этой службой и присоединиться к братьям-титанам?..
А ведь Костя был прав. Если драться за Империю, то сейчас — самое время.
Ладно, там посмотрим. Пока, во всяком случае, придется доделать то, что я уже начал.
Можно порадоваться лишь тому, что игра переходит в эндшпиль. Это здорово, когда события ускоряются. Это возвращает нам кое-что почти забытое — надежду.
Сволочи, повторил я. Я вас ненавижу. Будьте прокляты за то, что вы со мной делаете.
Но, кроме этих слов, у меня больше ничего не было.
...Дополнительная универсальная творческая проблема заключается в том, что на свете практически нет новых сюжетов. Это понятно: набор сюжетов ограничен самим созданием мира. Сделав Солнце желтым, Создатель, конечно, не запретил придумывать миры, где оно зеленое, но структурировал сам спектр подобных выборов, ограничив поток нашего воображения определенным руслом. И так далее. С каждым шагом необратимого поступательного развития нашего Мира — иначе говоря, с каждым моментом времени — это русло усложняется, приобретая новые рукава, но тем самым парадоксальным образом становясь еще более ограниченным, ибо чем больше изрезана береговая линия, тем труднее выйти в открытое море. Как на восточном побережье Адриатики. Проинтегрировав структуру этой береговой линии по всему времени существования Вселенной, мы получим абсолютно полную сюжетную схему — этакий, если угодно, метасюжет, который наверняка окажется на удивление простым. Сюжетные единицы мироздания подобны узелкам крупноячеистой сети. Или обыкновенным атомам, число которых, согласно Демокриту, постоянно, конечно и даже не очень велико.
Поэтому в наших постановках очень многое повторяется.
Трясясь по разбитой дороге в коляске забрызганного грязью мотоцикла, я в тысячный раз говорил себе именно это: все повторяется. Опять линия фронта. Опять весна. Опять возвращение. Все вокруг настолько привычно, что проскальзывает как-то мимо сознания, и я почти ничего не чувствую, кроме бьющего в лицо холодного горького ветра.
Я узнаю этот ветер — он уже дул с серого моря, под низким небом, в каком-то странном северном городе... Или я что-то путаю? Может, этот ветер — не северный, а южный, и я помню его еще со времен осады Трои? А может быть, это вообще ветер с Адриатики?..
Даже ветер возвращается. Все, как предсказано.
Все-таки здесь действительно очень скучно.
Поразительно однообразная вещь — война.
...Всадника длань в железной перчатке и два копыта его коня.
Всадник возвышался тут же — в сквере перед школой. Я заметил его еще утром, по тогда как-то не хватило времени подойти близко и рассмотреть. А теперь я мог, никуда особенно не спеша, постоять рядом. Познакомиться и убедиться. Да, бронзовый всадник производил впечатление. Правда, длань он никуда не воздымал и коня на дыбы не вздергивал — все четыре копыта уверенно попирали землю. Это был спокойный всадник. Он, конечно, был отважен в боях и много раз лично водил своих драбантов в атаку, но едва ли он когда-нибудь в чем-нибудь всерьез сомневался. Выбитые на постаменте полустершиеся буквы складывались в полный титул: Карл XII, император шведов, вандалов и готов, гегемон Рейнского союза. Создатель Третьей Империи.
Почему-то мне еще с юности был симпатичен этот странный герой. Здесь он был изображен уже пожилым. Статуя а-ля Марк Аврелий: повелитель мира, мерно шествующий по чугунной мостовой, торжественная мантия спадает складками; все в порядке, и только вот лицо... Тут, впрочем, надо присмотреться. Не могло быть у Марка Аврелия такого лица. Этот всадник был вечным юношей. Несмотря на непрерывную войну, которую так и назвали — Вторая Тридцатилетняя. Что-то он за эти годы успел понять — что-то, почти уже недоступное человеку двадцатого века. Даже краешком сознания не уловить. Взглянешь в небо — и увидишь вечную битву волков...
Вечную — значит до тех пор, пока не развалится мир. А может быть, и дольше.
Рыцарь Валгаллы.
Надо же, как неожиданно встретились.
Школьное здание надвинулось на меня растущей слепой громадой, закрывая еще не совсем потемневшее небо с тонкими перистыми облаками. Окна, завешенные изнутри черными шторами, как-то по-особому отражали вечерний свет. Впрочем, электрическое освещение пробивалось даже сквозь занавеси светомаскировки, и было понятно, что оно горит во многих комнатах — едва ли не во всех. От этого почему-то веяло тайной и детством. Казалось, что там, внутри, сейчас происходит что-то вроде подготовки к новогоднему празднику...
— Документы, — сказал мне на крыльце