Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Кстати, а в чем же, собственно, должно состоять мое геройское деяние?
Во-первых, дезертировать с фронта. Ну, за этим-то дело не станет. По военным законам Империи я уже сейчас заслужил даже не одну, а две немедленных смертных казни, причем совершенно между делом. За один сегодняшний день. Пустячки, а приятно.
Во-вторых, пройти через кордоны. Которые разнообразны и расставлены часто. Впрочем, полевых жандармов я опасаюсь мало, а патрулей Реншельда — еще меньше. Болваны они, как правило. Хотя эти-то болваны сейчас запросто могут поставить подозрительного офицера к ближайшей стенке... Ладно, это все мелочи. В случае чего попробуем отстреляться... Но есть и вещи, которых следует бояться всерьез, — например, ГТП. Было ведь все-таки в лице Беляева что-то такое... некий непроясненный слепой уголок... Ладно. Пока проблема не обрела зримых очертаний, самое верное — это не думать о ней.
В-третьих, я должен добраться до фельдмаршала. Соблюдая все те же правила предосторожности. Добраться и добиться личной встречи. Вот об этом я не хочу преждевременно думать не из страха, а просто чтобы шестеренки в голове не крутились вхолостую. Будет день, будет пища. Приедем — тогда и начнем импровизировать.
Надо вручить фельдмаршалу официальное письмо. А также, предъявив свои полномочия — немалые, нужно заметить, полномочия, бумага с подписью самого командующего РОА генерала Муравьева, — провести приватный разговор на ту же тему. Объяснить ему, что спасаться вместе — это лучше, чем погибать врозь.
Ох, не верю я в свою силу убеждения.
И ведь те, которые пока остаются здесь, они же будут... странно все-таки звучит это слово: надеяться. Не очень, может быть, но — надеяться. Что им еще остается, кроме как ждать призрачной помощи? Черт меня побери...
А отсюда следует четвертая, самая главная часть моего задания: я должен вернуться.
Я смотрю на Ольгу.
— Я вернусь. Наверное, даже скоро. Дня через два.
— Возвращайся, — говорит она неожиданно просто и легко. Словно на окнах нет завесы затемнения и дело происходит в самый обычный мирный день. «Я заеду в контору, а потом, наверное, еще вернусь. — Возвращайся...» Наверное, вернусь...
Как это легко сказать: я вернусь.
— Я постараюсь. А теперь давай не будем говорить о войне.
Сам не знаю, почему у меня вырвалась эта фраза.
Она, вероятно, понимает это лучше меня. И потому спрашивает без иронии:
— А о чем ты еще способен говорить?
Все правильно. О чем я сейчас еще способен говорить? После четырех лет? Увидев столько всего своими глазами? Принципы оптимального расположения огневых точек. Оперативные идеи Гамильтона и Делагарди в условиях современного подвижного фронта. Сравнительные боевые качества бронетехники: «диктатор» против «элефанта», «леопард» против «Кромвеля». И главное — рассуждения на тему: ну в какой же заднице мы все очутились! Ведь сразу после начала Восточного похода наши эмигранты буквально умоляли шведов: позвольте нам отправить на фронт крупное соединение! Хотя бы одно. Под национальным флагом и под лозунгами Белой гвардии. Поставьте его в первую линию — и посмотрим, что получится. Возможно, это была утопия. А возможно — и нет. В любом случае, отказ был абсолютно категорическим. И в результате в течение трех решающих лет почти вся миллионная масса таких, как мы, добровольцев была старательно рассредоточена по отдельным батальонам, разбросанным на пространстве от мыса Акций до Нордкапа. Тыловые и вспомогательные подразделения Великой армии — вот и все, чем нам позволили стать. Даже после битвы при Каспии, когда перелом в стратегической ситуации обозначился совершенно ясно, высшее руководство Империи все еще надеялось справиться с врагом своими силами. Имперцы вообще много раз демонстрировали, что они способны гениально решать очень сложные конкретные задачи, но оказываются поразительно слепы там, где речь идет о картине в целом. Такие вот особенности национального военного искусства. При этом я вовсе не иронизирую над шведской армией. Каждый, кто видел эту армию в бою — неважно, с какой стороны, — подтвердит, что чего-чего, а иронического отношения она не заслужила. Большинство ее звеньев, от штабных оперативников до рядового состава, за эти пять лет проявило себя совершенно блестяще. Так, блестяще, они и проиграли войну. И мы — с ними за компанию...
Я уселся на диване поудобнее.
— Я могу не только про войну. Могу, например, про роман, который я когда-то мечтал написать. О Петре Первом.
— Я ничего о нем не знаю...
Вдруг я почувствовал, что рассказывать расхотелось.
— Он царствовал недолго и неудачно. Начал войну со шведами и попал под Нарвой в плен, так что пришлось заключать мир любой ценой. Пришлось отдать не только завоевания, но и некоторые русские города — Псков, например. Но начало его правления очень интересное. Похоже, что он хотел спешно сделать из России сугубо западное государство — как Ататюрк из Турции. И так же, как тот, ни перед чем бы ради этого не остановился. Если Ататюрк ввел смертную казнь за ношение фески, то до чего бы дошел Петр, я уж и не знаю. Пройти за двадцать лет путь, на который у всей Европы ушло полтысячелетия, — кто мог до такого додуматься? Взнуздать коня Хроноса... Конечно, его убили, и при Алексее Втором все встало на свои места. А в русской литературе Петр — это такой, знаешь, герой вне морали. Стремящийся к невозможному. Не очень популярный, правда...
Ольга долго смотрела — я никак не мог понять: на меня или мимо. Потом сказала:
― Да. Это на тебя похоже.
Я почувствовал, что мои щеки заливает краска. Что за черт...
Она поняла и сжалилась. Легко сказала, потянувшись в кресле:
— А может быть, если бы твоему Петру больше повезло, у нас сейчас не было бы всего этого кошмара.
— Может быть, — согласился я. — И опять мы вернулись к войне...
— Вернулись, — подтверждает опа без улыбки.
Я пожимаю плечами.
— Если честно, мне действительно уже почти ничего больше не интересно. Знаешь, как смешно...
Я замолкаю, не решаясь выговорить то, что уже крутится на языке. Это нелепо. Это странно и страшно. Может быть, я совсем свихнулся. Может быть, свихнулся не я, а весь остальной мир. Впрочем, последнее, хотя и более замечательно, но менее вероятно.
— Знаешь, как смешно: за все эти четыре года я так и не смог заставить себя поверить, что люди умирают по-настоящему...