Битва за Юкатан - Алексей Птица

Но имелись и более приземлённые заботы. Лес. Ценная древесина кампешевого дерева, дававшая стойкий краситель, и махагони — красное дерево, которое ценилось в Европе и Штатах. Они составляли тот ресурс, который кормил колонию, и Молони знал, что если лесорубы уйдут из сельвы, экономика рухнет. А они уже начали уходить. Боевые действия на Юкатане мешали работе, и каждый новый рейд повстанцев, правительственных войск или индейцев ишканхи, возглавляемых креолом де ла Барра, означал потерю прибыли.

Новости из джунглей не внушали оптимизма, хотя и не расстраивали. Старое оружие, которое он когда-то отдал местному герою, давно исчезло в сельве, как и сам герой. Тень Кукулькана, так его называли индейцы, стал легендой, и Молони не знал, чего от него ожидать: то ли он исчезнет навсегда, то ли вернётся с новыми силами. Однако когда боевые действия резко прекратились, и лесорубы снова вернулись в сельву, губернатор с облегчением выдохнул. По крайней мере, сейчас его главная забота — древесина и порядок на границе, вновь оказались под контролем.

Он отложил бумаги, налил себе в изящный бокал ямайского рома и посмотрел в окно, где закатное солнце окрашивало небо в багровые тона. Война в джунглях не его война, он всего лишь зарабатывал на ней, как и местные компании. Это бизнес, ничего личного…

За дверью послышались шаги, и Молони вернулся к столу, чувствуя, что спокойствие может оказаться обманчивым. В Британском Гондурасе редко когда было тихо по-настоящему. Он взял перо и начал писать очередное письмо в Лондон, стараясь придать ему уверенный тон. На самом деле он чувствовал, что ситуация на Юкатане рано или поздно может выйти из-под контроля, слишком многие игроки заинтересованы в этом регионе, и его колония оказалась между ними.

Здесь сплелись не только английские и американские интересы, но и интересы других европейских держав: Франции и Германии. И если Германии, по сути, ничего здесь не светило, несмотря на отдельные проекты немецких колонизационных агентов вроде Карла Сарториуса, то французы всегда имели в регионе весьма устойчивое положение.

Конечно, немцы предпринимали настойчивые попытки экономического проникновения в Новый Свет, но у Берлина просто не имелось здесь ни сил, ни желания ввязываться в сложную игру за влияние в этом регионе. Их хватало только на точечное влияние в Бразилии и Аргентине, где проживали небольшие немецкие общины.

А вот французы в своё время смогли захватить Мексику и удерживали её довольно продолжительное время, весьма малыми силами, ибо в 1863 году французские войска заняли Мехико, а в 1864 году на мексиканский престол был возведён ставленник Наполеона III — Максимилиан I. И хотя к 1867 году авантюра провалилась, а Максимилиана расстреляли, французское влияние не ослабевало.

Одни сьентификос чего стоили, эта группа технократов и олигархов, приближенных к президенту Диасу, придерживалась позитивистских взглядов и считала привлечение европейского, в первую очередь французского капитала главным условием модернизации страны. И это, не считая масонских лож, контролируемых французами.

Ведь в Мексике ещё с колониальных времён действовали ложи, функционирующие под эгидой Великого Востока Франции, и даже после неудачной интервенции их влияние оставалось значительным. С другой стороны им противостояли масоны, контролируемые уже из США. Ещё в 1820-х годах американский посланник Джоэл Пойнсетт способствовал созданию в Мексике лож Йоркского ритуала, и к концу века это противостояние между французским и американским масонством стало одним из измерений большой политической игры на полуострове.

Ну, да что ему, лорду Молони, до лягушатников и янки-предателей. Пусть с ними другие люди разбираются, в Лондоне для того и сидят чиновники, чтобы ворошить чужие дела, пока он, губернатор, заботится о порядке в своей маленькой, но важной колонии. Французы? Пусть плетут свои интриги через сьентификос и масонские ложи. Американцы? Пусть давят, сколько хотят! Британские интересы на этом полуострове держатся не на словах, а на древесине и порохе, который уже давно оплачен.

Жаль, что эту Тень не удалось привлечь к сотрудничеству. С другой стороны, он и не мешал. Деревья продолжали рубить, как и раньше, контрабанду продавали так же, как и всегда. От него даже переслали подарок: несколько древних индейских масок из красного дерева и пару фигурок ягуаров, вырезанных из нефрита.

Молони покрутил в руках одну из масок, разглядывая грубоватую, но искусную резьбу, затем отложил её в сторону. Он не придавал этому подарку особого значения, скорее всего, он представлял простую благодарность за то старое оружие, которое он когда-то передал через посредников. Тень, видимо, решил, что такой жест уместен, и Молони не видел в этом ничего, кроме вежливого «спасибо». Что ж, и это неплохо. В игре, где ставки так высоки, даже мелкие жесты важны, но не стоит придавать им слишком большого значения.

Он отложил маску в сторону, взял бокал с ямайским ромом и сделал глоток. Пусть французы и американцы грызутся между собой, а он проследит, чтобы Британский Гондурас оставался тем тихим уголком, где можно спокойно вывозить лес и не слышать шума чужой войны. За окном уже сгущались сумерки, и Молони чувствовал, как этот день подходит к концу, оставляя за собой лишь вопросы, на которые пока не находилось ответов.

* * *

Кабинет президента в Национальном дворце Мехико заливал утренний свет. Порфирио Диас стоял у окна, спиной к столу, и смотрел на просыпающуюся площадь. Он редко позволял себе такую позу, расслабленную, почти уязвимую, но сегодня усталость брала своё. В дверь тихо постучали, и на пороге появился военный министр, генерал Фелипе Берриосабаль, с папкой документов под мышкой.

— Проходите, генерал, — сказал Диас, не оборачиваясь. — Что у вас по Юкатану?

Берриосабаль прошёл к столу, положил папку и выдержал короткую паузу, прежде чем заговорить. Он знал, что президент не любит долгих вступлений.

— Кампания идёт, сеньор президент, но медленно. Войска продвигаются к Чан-Санта-Крус, однако майя не сдаются. Они знают сельву, знают каждую тропу, и нам приходится платить за каждый километр кровью.

Диас медленно повернулся. В его глазах читался не гнев, а скорее холодный, выверенный расчёт.

— Сколько ещё мы будем воевать с этими индейцами, генерал? Я помню, как в 1847 году началась эта война. Тогда мне было семнадцать. Сейчас уже наступил 1897! Пятьдесят лет. Пятьдесят лет, Берриосабаль!!! И они всё ещё там, в джунглях, с Говорящим Крестом и своими богами. Вы понимаете, что это значит? Это значит,