"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова
В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.
Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.
Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.
Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.
Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.
В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.
Она вдруг осознала, насколько одинокой была. Как тщательно выстраивала стены вокруг себя, боясь, что кто‑то увидит её слабость, её раны. И вот теперь, рассказав всё, она почувствовала связь — хрупкую, но настоящую — с человеком, который не отвернулся, не осудил, а просто был рядом.
Когда последние слова были сказаны, Анна ощутила усталость — не ту изматывающую, гнетущую усталость, которая преследовала её, а чистую, почти блаженную истому. Как после долгого, тяжёлого пути, когда наконец видишь впереди огонь дома.
Тишина опустилась на комнату, тяжёлая и густая, словно ночной туман, окутавший всё вокруг. Анна молчала, заново переживая каждый миг той страшной истории. Нина тоже не произносила ни слова — она пыталась осмыслить услышанное, впитать в себя чужую боль, не отшатнувшись.
Наконец, словно преодолев невидимую преграду, Нина заговорила:
— Знаешь, нечто такое я и предполагала. Теперь мне хотя бы ясно, почему ты захотела связать меня клятвой. Боишься, что если твоя тайна раскроется, это сможет навредить твоему королевству?
— Несмотря на то, что я не знаю, что сейчас там происходит, всё же верю: не все сторонники отца мертвы. Надеюсь, что остались ещё люди, которые будут бороться за независимость и свободу Иррилии. А моё имя может стать для них символом борьбы. Но я не хочу такой участи для своих людей. Лишь когда сама стану сильной, когда буду обладать властью, достаточной, чтобы сразиться с узурпатором, тогда только выступлю из тени. Не хочу, чтобы проливалась кровь моего народа в бессмысленной и заранее проигранной борьбе. Я знаю, что мои слова полны противоречия, но…
Анна едва заметно выдохнула — словно камень, давивший на грудь, слегка сдвинулся. Она так и осталась сидеть на том же месте, наблюдая, как Нина неторопливо подошла к резному столику, наполнила два кубка вином. Один взяла себе, второй протянула Анне.
— Мне искренне жаль твою семью, — тихо произнесла Нина, и в её голосе не было ни фальши, ни показного сочувствия. — Жаль тебя… но, думаю, моя жалость — это последнее, что тебе нужно.
Анна криво усмехнулась, поднесла кубок к губам и сделала первый глоток. Вино обожгло горло, но не смогло заглушить горечь, застывшую в душе.
— Я понимаю твои чувства, но… ты не сможешь достичь своей цели, не преодолев свой страх, — сказала Нина чуть жёстче, чем прежде. В её словах не было осуждения — лишь трезвая, беспощадная правда.
— Я всё понимаю, но не могу. Пойми, — Анна подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слёзы, которые уже снова подступали к векам.
Нина шагнула ближе, бережно взяла её за руку. Её прикосновение было тёплым, почти материнским.
— Знаю, милая, — произнесла она с печальной улыбкой, в которой смешались сочувствие и решимость. — Я могу предложить решение твоей проблемы. Но оно может тебе не понравиться. Так излечилась я.
Анна вскинула взгляд, полный изумления. Нина, словно не замечая этого, изящно отсалютовала ей кубком и сделала несколько неторопливых глотков вина. Её лицо по‑прежнему хранило ту самую печальную улыбку — будто маска, за которой пряталась давняя боль. Не спеша, она направилась к своему излюбленному месту у окна и опустилась на мягкую софу, сложив руки на коленях.
— Я тебе уже говорила, кем была моя мать, — напомнила она, и Анна молча кивнула, подтверждая, что помнит.
— Она решила приобщить меня к своему ремеслу довольно рано. Первым моим клиентом стал старый торговец — жестокий любитель юных девочек. После его… игр я восстанавливалась три недели. Сама понимаешь, позже я столкнулась с похожей проблемой. Но моя мать не хотела принимать это во внимание — снова подложила меня очередному господину.
Анна медленно подошла и присела рядом. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом дворца за стенами.
— И как же ты справилась? — её вопрос прозвучал так тихо, что Нина скорее догадалась о нём по движению губ, чем расслышала.
— Переспала с мужчиной, — усмехнулась наложница, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
Анна оцепенела. Её глаза широко раскрылись, а пальцы невольно