Нулевой архетип - Ольга Куран

Кейн в тот момент поняла, что, оказывается, не верила в его смерть, подсознательно надеялась, что он выжил. Стерлинг никогда ей не нравился, он принес много горя Линнел, и не только ей, и все же было что-то неправильное в его смерти. Он наверняка не верил, что может так закончить. С его-то влиянием и деньгами.

…А убила его одна-единственная ошибка.

Гибрид пророс в него, превратил в фантома и начал поглощать: тело Стерлинга будто плавилось, оплывало, как свеча, и Кейн мимоходом подумала: «Вот, оказывается, как они едят».

Ее саму опутывали нити спирита, пока безвредные, просто не дававшие двинуться.

Неподалеку от Стерлинга стояла девочка – белесая, эфемерная, состоящая из спирита – и смотрела на Кейн с искренним детским любопытством, чуть склонив голову набок.

– Я Лидия.

– Здравствуй, Лидия, – ответила Кейн, хотя понимала, что настоящая Лидия мертва и этот фантом просто копия, разговаривать с которой бесполезно.

Но не разговаривать было слишком жутко.

– Я хочу есть, – сказала девочка. – Очень сильно.

– Иногда полезно поголодать.

– Очень-очень хочу есть.

Нити на теле Кейн натянулись, сжали почти невыносимо, а потом начали жечь, пытаясь заползти под кожу. Через несколько секунд жжение исчезло, словно тело перестало его воспринимать, и она вспомнила слова Атреса: «Это не больно. Как будто ампутируют части тела под наркозом».

Снова зазвучал спирит – пение гибрида и звук осколков вокруг.

Точка смещения возникла перед глазами, сверкнула шестеренками, и новый архетип волной скользнул под поверхностью предметов. Во многом это было похоже на то, что произошло с Кейн на «Трели». Гибрид тоже тянулся прорасти в нее, он просто был намного сильнее, чем паразит на платформе.

Кейн вытесняла его спирит из себя, судорожно пытаясь собрать достаточно сил на атакующую схему. Это было тяжело, нитей становилось все больше, они цеплялись за кожу, отдергивались от нового архетипа и оставляли царапины.

Силы утекали, их почти не было, а маленькая мертвая девочка стояла рядом со Стерлингом, гладила его по волосам, как могла бы гладить собаку, и с любопытством смотрела на Анну.

Кейн боролась за свою жизнь, собирая силы по капле. Хотя бы один оружейный заряд – больше использовать не успеет.

Девочка – Лидия, при жизни ее звали Лидия – подошла ближе, протянула руку.

– У тебя не получится.

Кейн молчала. Схема сложилась перед ней полупрозрачным рисунком, неустойчивые и хрупкие линии дрогнули, но выстояли. Оружейный заряд ударил девочку в грудь серебристой стрелой, плеснул в стороны, разрывая на части маленькое тело, и мешанина форм, на которых лежала Кейн, затряслась, будто вот-вот могла рассыпаться.

Нити гибрида опали, натяжение исчезло.

Кейн не успела выбраться – торопилась, сдирая чуждый спирит, и все равно не успела. Гибрид под ней ожил, и она едва успела сделать глубокий вдох, прежде чем нити сжались снова, вышибая воздух из легких. Боль жгучей волной прошлась по всему телу.

Кейн закричала бы, но на это не осталось дыхания. Невозможно было ни думать, ни шевелиться. Гул в ушах нарастал, и пришло отчетливое понимание, что это – смерть. Рядом. Неизбежная, неотвратимая. Глупая и уродливая. Безразличная и ко всем планам Кейн, и к ее желанию выжить.

Сбоку вдруг громыхнуло, что-то врезалось в гибрид, и боль на секунду ослабла.

Кажется, потом Кейн снова падала – в темноту. Все стало неважно, безразлично, и очень хотелось просто перестать быть.

А на самой границе сознания мелькало чувство вины перед Атресом и перед Линнел за то, что именно тогда, в самый главный, самый последний момент Кейн сдалась и позволила себе потерять сознание.

* * *

Ей снился Джек. Он сидел в комнате Кейн за ее столом с чашкой кофе, которая казалась игрушечной в его руке, смотрел прямо и серьезно и говорил о том, что терпеть не может мастресс. Почему-то во сне казалось, что он не всерьез.

Кейн очень хотелось ответить – извиниться за то, как она поступила, пожаловаться на то, как глупо все закончилось. Как стыдно оказалось сдаваться в последний момент, как не хотелось умирать.

Когда она пришла в себя, Джек сидел рядом – высокая напряженная фигура на носу шлюпки. В левом борте была дыра, лист железа – неаккуратная заплатка, которую он поставил на «Целесте», почти полностью оторвалась. Неровный край топорщился, как зубы фантастического монстра.

– Я умираю, и мне это кажется, – сказала Кейн, когда уже была уверена, что сможет говорить. Болело все тело, особенно грудь и бока, и это казалось несправедливым. – Вас не может здесь быть.

– Конечно. Не может. – Джек не смотрел на нее, казалось, что злость исходила от него волнами. Если бы он глянул на Кейн, наверняка ударил бы, почему-то это было очевидным. – Я же не дебил, чтобы кидаться спасать самоубийц. У меня всегда хватало мозгов не лезть.

Она все-таки выжила. Джек пришел и спас ее. Вопреки всему.

Из ее положения не было видно спирит-руку, но человеческие его пальцы сжимали борт шлюпки до побелевших костяшек.

– Вы не должны были лететь за мной.

– Конечно. Не должен. Я должен был развернуться и бежать наверх, бросив твою безмозглую задницу подыхать. Я должен был радоваться, что одной дурой в мире станет меньше. Я должен был, мать твою, отметить это красным в календаре и праздновать каждый месяц.

Неправильно было спрашивать, почему он вернулся за ней, но Кейн спросила:

– Тогда зачем?

– Да будь я проклят, если знаю.

– Могу сказать, если хотите. Бросив меня здесь, вы не смогли бы жить дальше. Вы бы все время оборачивались. Я этого не стою.

Неправильно было говорить так, бить по больному. Но почему-то было важно сказать.

Он рассмеялся, и смех его – громкий, неприятный, безрадостный – резанул по ушам.

– Сейчас я и сам мог бы тебя удавить.

– Не могли бы, не лгите себе.

Тело слушалось плохо, и Кейн едва смогла сесть, перебраться ближе к Джеку.

– Не провоцируй, птичка. Я от всей души хочу тебе врезать.

Она знала об этом, и ей было все равно. В конце концов, и так все тело болело. Джек вздрогнул, когда она до него дотронулась, ладонью коснулась затылка.

Кончики волос покалывали кожу.

– Я думала, что умру. Была уверена, что никто