Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров
— Да, можешь передать в «Братск»?
Захар помолчал.
— Полунину?
— Ага, можешь передать через свою транспортную контору? Нашёл, живы, обещание выполнено. И пусть пока помолчит, никому ни слова, даже курсантам.
— Сегодня же уйдёт и завтра днём будет у Полунина на руках.
— Отлично, — я задумался. — И вот ещё что: спроси у Саньки адрес, на который он ездил в огненный сектор. Город и улица.
Смех в трубке стал глуше: Захар прикрыл её ладонью. Потом вернулся.
— Оха. Улица Славы, одиннадцать.
Оха сошлась с адресом для арнита, улица нет. Люди шли в Железняк, арнит делили между Железняком и Охой, а Санька возил портфель в Оху. Железняк и Оха — два пограничных города соседних колоний, разделённых лишь телепортом.
Я повесил трубку на рычаг и вернулся к коробам.
Остальные вскрывали по одному, тем же порядком. Кулагин выводил ящера и укладывал на бетон, его люди откручивали болты с одной стороны и с другой, я лез в нишу и задирал спящему рукав до локтя. Потом доски вставали на место, и сапожник заводил зверя обратно. Пономаренко шёл за мной следом и записывал строку за строкой. Для него рукав служил проверкой. Для меня — прикрытием: кто оказался с меткой, я вычислил ещё утром.
К девятому коробу Кулагин стал выводить зверей медленнее. Ладонь на шее ящера он теперь держал дольше, пот с головы тёк за воротник, а пальцы на чешуе мелко дрожали. Фон у него проседал, это я видел и без щупа.
— Данила Ильич, передохните.
— Нет, — он даже головы не повернул. — Остановлюсь — хоть один да проснётся, а потом всех заново укладывать. Справлюсь.
И справился. Завёл последнего в клеть, сел прямо на бетон и какое-то время просто дышал.
Счёт сошёлся один в один. Двадцать четыре человека, из них двенадцать с щупальцем на предплечье, и у каждого меченого горел фиолетовый контур замещения. Других наколок я не нашёл ни у кого.
— Может, отвезём одного на допрос? — сказал Пономаренко у пятого короба, глядя в нишу почти с тоской. — Хоть рядового.
— Разбудим, а тронуть щупом его всё равно нельзя: через пять секунд умрёт — печать сработает. А ещё, возможно, он сразу тревогу поднимет. Вы же сейчас не скажете, кто какой магией обладает, а магические источники есть у каждого, — я вернул рукав на место. — А пока они спят, груз для получателей просто закрыт на складе на карантин.
Пономаренко подумал и просиял.
— Устроим ловушку. Вдруг сунутся.
Я пожал плечами.
Меченых закрывали обратно, болты на место, и они спали дальше. Чистых вынимали и укладывали на брезент. В чувство их приводить не стали, решили везти в управление, в лазарет, там разберутся. Пока закрывали короба, я на ходу перекусил тем, чем угостил Кулагин.
Грузовик из управления подошёл ближе к вечеру, когда мы уже заканчивали. Створки раздвинули ровно на столько, чтобы он въехал задом, и тут же свели снова. Грузовик оказался с тентом. Прут, говорят, стоит как новый грузовик, и я поймал себя на том, что прикидываю, сколько таких стоит сейчас в решётках вокруг меня.
Мальчишек среди чистых было четверо, лет по шестнадцать-семнадцать, ещё до инициации. У одного, когда его несли к грузовику, из кармана выпал карандаш, изгрызенный на конце, как грызут над задачкой. Я поднял его и сунул хозяину в карман. Остальные постарше, все с источниками, двое в армейском. Кто из них кто и откуда, разберут Филипенко с Пономаренко в ордене, а мне в это лезть незачем: работа долгая, нудная и не моя.
Курсантов подсадили в кузов последними. Люди Пономаренко, с которыми он приехал утром, так и остались при складе охранять.
— Мне от них дальше километра нельзя, — сказал Кулагин Пономаренко, когда тот хотел отвезти его в управление на дачу показаний. Сапожник кивнул на ящеров. — Отойду — и связь разорвётся. Так что считайте, я при грузе добровольно. Влип так влип. Домой бы только весточку, что на карантине застрял. Больше ничего.
— Передадим, — кивнул Пономаренко.
Мотоцикл я оставил там же, у стены, под брезентом: у крыльца управления такой заметит всякий, кому не лень. В орден повёз Пономаренко на серой легковой.
Товарная станция стояла на самом отшибе, и до управления выходило минут тридцать. Всю дорогу Пономаренко молчал, но молчал довольно и время от времени касался ладонью блокнота во внутреннем кармане куртки, словно щупал выигрышный лотерейный билет. Водил он так же как писал бумаги: по правилам, но без элементарного понимания механики. На подъёмах держал четвёртую до последнего, машина начинала дёргаться и трясти капотом, и тогда он давил газ, вместо того чтобы сбросить передачу. С перекрёстков, наоборот, трогался на первой и тянул её, пока движок не взвывал на всю улицу. Я молчал. Хотелось высказаться, но зная коллегу… Ну его в баню.
У парадной лестницы управления Пономаренко уже начал притормаживать, когда я заметил у бокового фасада три машины. Буханки техотдела: подвеска поднята, на бамперах лебёдки, на крышах увязаны шесты под приборы, и пыль по самые стёкла.
— Паша, что ли, вернулся?
— Киселёв? — Пономаренко глянул в зеркало. — У техотдела там какое-то долгое исследование, подробностей не знаю, режим. Вроде как пересменка, и Киселёв на неделю в город.
— Давай за ними, поздороваюсь.
Буханки как раз сворачивали в арку сбоку, к боксам техотдела, и Пономаренко, помедлив, свернул следом. Из головной машины вылез невысокий человек в халате поверх полевой куртки, с очками на лбу, и первым делом повернулся к своим:
— Шесты не снимать! Приборы не разгружать! Загоняйте в бокс как есть.
Потом увидел меня, и очки съехали на нос.
— Игорь! Ты откуда?
— Долго рассказывать, Паш.
Киселёв стиснул мне руку и тут же покосился на Пономаренко, который встал рядом и явно собирался слушать.
— Я с семнадцатого, — сказал Паша, подбирая слова. — По регламенту неделя в городе, отчёт и назад. Слушай, ты ж только уехал. Я и оглянуться не успел.
— Паш, я с тех пор ещё одну ячейку сектантов обезвредить успел.
Он моргнул, посмотрел на часы и хмыкнул.
— Ну да. Там оно так.
— Мотоцикл когда доделаешь?
— Через месяцок первый выезд, — сказал друг, не моргнув.
— Ты три недели назад это говорил, — усмехнулся я.
Пономаренко раскрыл блокнот, подержал над ним карандаш и