Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— О чём это вы?

— О регламенте, — ответил Паша так ласково, что больше Пономаренко не спрашивал.

— Нож принеси, пока я здесь. Небось опять пустой? — Киселёв вдруг прищурился, глядя на мой пояс.

— Почти пустой, — признал я. — Да и рукоять ободрал.

— Чем?

— Потом расскажу.

— Тогда так, — Паша ткнул пальцем мне в грудь. — Завтра вечером в кабак. Ты, я и нож.

— Будет видно, Паш. Дел сейчас выше крыши, да и крупное кое-что намечается, но завтра в любом случае в течение дня заскочу.

— Ловлю на слове.

Он ушёл к своим боксам, а мы с Пономаренко поднялись по чёрной лестнице техотдела, мимо запертых кладовых и чьего-то халата, брошенного на перила. Так выходило даже лучше. Меньше людей увидит, что я вернулся.

Адъютант Филипенко встретил нас холодно, покачал головой:

— Иван Иванович занят.

Пономаренко начал быстро объяснять, сильно жестикулируя. Адъютант слушал, а сам внимательно косился на меня, считывая реакции. Потом снял трубку внутренней связи, сказал в неё два слова, положил, встал и скрылся за дверью кабинета.

Пока его не было, я по привычке бросил щуп за дверь. Щуп ушёл туда и ничего не нашёл. Кабинет отвечал ровной пустотой, как глухая стена.

— У Ивана Ивановича теперь антимагия, — вполголоса сказал Пономаренко. — Артефакт новый, недавно поставили. Ни подслушать, ни прочитать, прямо как в кабинете у Софьи Михайловны.

Адъютант читался не лучше: под свежим кителем у него, как и прежде, был какой-то мудрёный артефакт, не позволяющий даже уровень узнать. Он вышел через полминуты.

— Проходите оба.

В кабинете я ощущал только общий фон, как чувствуешь тепло от печки.

Перед столом стояли два кресла: тяжёлые, кожаные, со спинками выше головы сидящего и выгнутые по краям так, что человека в них не видно ни сзади, ни сбоку. Я сел в левое, Пономаренко в правое.

Докладывал я по порядку: начал с «Братска», но коротко, без лишних подробностей про зачистку, устроенную Соколовым, и про инцидент в Балтийске. Это лучше потом наедине доложить. Закончил сегодняшней находкой. Двадцать четыре человека, три курсанта Полунина, двенадцать меток, меченые спят в ангаре, чистые в лазарете при ордене. Филипенко слушал не перебивая и только на курсантах поднял глаза.

Потом я выложил на стол планшет.

Филипенко разложил листы веером.

— Люди все, двадцать четыре строки, идут в Железняк, — сказал я. — Арнит делят между Железняком и Охой.

— Данные ещё как-то подтвердить можно?

— Да, как я говорил ранее, нам удалось освободить одного сектанта. Он дважды возил портфель куратору в контору, в Оху, на улицу Славы. Город тот же, что указан в листах, улица — нет.

— Жимин, — сказал Филипенко. — Александр. Внук Таисии Павловны.

Я промолчал.

— Она мне днём звонила, — мужчина разгладил ладонью лист с адресами. — Благодарила за внука.

Вот оно как выходит.

— Ангар держим, — распорядился Филипенко, глядя на Пономаренко. Тот тут же начал судорожно всё записывать. — Пусть приходят за тарой сами. Арнит в казну, но потом: снимем решётки сейчас — и сектанты поймут раньше, чем нам нужно.

Лист с адресами он придвинул к себе и смотрел на него дольше, чем на все остальные. Постучал пальцем по Железняку, потом по Охе и отодвинул.

Оставалось последнее: доложить наедине про поведение Соколова и возросшую силу Анны.

— Евгений Анатольевич, оставьте нас, пожалуйста.

Пономаренко посмотрел на меня, потом на Филипенко. Иван Иванович молчал. Из кабинета начальника его выставлял бывший подчинённый, он же временный начальник. Впервые за весь день рука у него потянулась к пуговице и нашла её.

— Как скажете, Игорь Юрьевич, — выдавил он.

Пономаренко вышел и тихо прикрыл за собой дверь, чуть задержавшись на пороге, на случай, если вдруг позовут обратно.

Я набрал воздуха.

За дверью громко заговорили, и она тут же открылась снова.

— Иван Иванович, простите, не удержал, — голос адъютанта. — Я говорил, что у вас люди…

— Какие люди, голубчик, Пономаренко только что вышел, — Соколов говорил тихо, по-домашнему, как говорят за чаем. — Иван Иванович, простите, что так, я прямо с поезда. Я к вам по поводу Воронова. Вашего «по особым поручениям» пора ставить на место. Мальчик заигрался, а платить за его игры будем все.

Филипенко посмотрел поверх моего кресла на дверь.

— Ничего, ничего. Проходите, присаживайтесь в кресло. Сейчас всё обсудим.

Соколов подошёл к столу, взялся за спинку пустого кресла.

И только тут увидел, кто сидит в соседнем.

Я заметил, как Аркадий Платонович сдавил спинку кресла, хотя лицо осталось невозмутимым.

— Присаживайтесь, думаю, нам троим есть что обсудить, — Иван Иванович указал на свободное место.

Отодвинув кресло, Соколов сел и перекинул через колено плащ, до этого висевший у него на локте. Судя по складкам и помятостям, запасной.

Кресла стояли бок о бок, но выгнутые кожаные крылья спинок разделяли нас как стенка купе. Смотреть отсюда получалось только на Филипенко. Чтобы увидеть соседа, пришлось бы выдвинуться вперёд и повернуть голову, а делать это не спешил ни один из нас.

С новым артефактом главный менталист ордена видел обо мне ровно столько же, сколько я о нём: руки, посадку и дыхание. Дышал я ровно.

— Иван Иванович, мы бы и раньше прибыли, но поезд задержался. Представляете, в колонии задержался поезд, и опоздание составило не какие-то две минуты, а почти полтора часа, — сказал Соколов тем же голосом, каким говорил от двери.

— Неужели?

— Да, вот представьте. Я вообще впервые с таким в колониях сталкиваюсь. Днём в «Ярцево» нас держали у перрона, пропускали литерный. Три глухих почтовых вагона, с орлом по борту. Я ещё тогда подумал…

Он не договорил.

Литерный днём, «Ярцево» и я в соседнем кресле. Сложить одно с другим Соколов мог за секунду и сделал это. Только дальше дело не пошло: чей это поезд, он не знал, а спрашивать меня не стал бы ни за что.

— Ваш магистр, я смотрю, уже докладывает, — продолжил менталист, обращаясь по-прежнему к Филипенко, как будто соседнее кресло пустовало. — Но, с вашего позволения, перебью.

— Говорите. Что у вас?

— Обвинение. Помеха следствию. В Балтийске, на Стрелецкой улице, у полицейского отделения. Я читал свидетеля. Тот два года возил сектантам бумаги в огненный сектор. А ваш… — Соколов