Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Санька всё ещё смеялся.

Выходило, что отпуск, прятки и работа держатся у нас разом, пока ничего не сдвинулось. Что сдвинется и чего первым не станет, я знал и без Санькиного профессора: отпуска. А что тут смешного, так и не понял.

Ай… Не важно.

«Павловск», куда я по легенде ехал на юга, я проспал почти целиком и запомнил только небольшой кусок с рыжей степью. Шляпки и купальники сошли там ночью, вместе с теми, кто ехал отдыхать.

Сады шли за окном до самого обеда, ряд за рядом, и у переездов стояли грузовики с ящиками яблок, груш и винограда, ждали, пока мы пройдём. Санька до обеда сидел над блокнотом, после обеда спал, а Кузьмич кормил нас по часам, видать, как наказал ему Захар. На вокзале в Ярцево, мимо которого несколько дней назад мы с Захаром пролетели на всех парах, над перроном хрипел рупор и объявлял скорый «Кипень» — «Ярцево» — «Павловск» — «Новогородск». На этот раз скорый никто не задерживал: стояли и пропускали его мы.

По перрону ходили торговки с корзинами ярцевских фруктов. На большой земле их ценят как лекарство: от светящихся садов, говорят, в них что-то остаётся. А на севере, где свежего не видят по полгода, им рады вдвойне, и я взял два ведра яблок, чтобы пересыпать в мешок и приторочить к мотоциклу. Перрон я прощупал по привычке, пока продавщица завязывала мешок: верхние слои у всех гудели про цену да про сдачу.

К вечеру сады засветились, и ужинали мы при этом свете. Светилась листва, кроны, трава между рядами, а земля под деревьями тлела вполнакала, и до самой Борисовки вагон шёл в этом свете как в аквариуме. Борисовку, последний город «Ярцево», с элеватором, складами и телепортом за водокачкой, прошли ещё до полуночи. На пустом перроне обходчик простукивал буксы молотком на длинной ручке, и щуп вернулся ко мне таким же пустым.

Ещё до Борисовки я вставил мех в ботинки. Утром в «Купино» стекло изнутри затянуло испариной. На улицах люди кутались в осенние плащи. Лиственницы за окном мельчали, а на горизонте торчали буровые вышки. По встречному пути прошёл товарный, цистерна за цистерной, чёрный, в потёках: нефть. Вот зачем сюда тянули рельсы.

После завтрака я пошёл в вагон-гараж. Кузьмич подсобил, и мы за полчаса перекинули колёса.

На последней станции я залил бензобак под самую горловину, не забыв ещё про две канистры. В магазине рядом мы с Санькой обзавелись тёплой одеждой.

За белым упором из шпал насыпь обрывалась, и дальше шёл редкий лиственничник и мох. Кузьмич отцепил наши вагоны и объявил, что ему велено быть при нас сколько понадобится.

— Кузьмич, стоять тут ты можешь хоть пару месяцев, только раньше чем через полгода мы не вернёмся. А как вернёмся, я выйду на Захара, и ты сразу за нами подъедешь.

— Да как же…

— Ты лучше вот что сделай, — я заговорщицки подмигнул. — Покатайся пару недель по колониям, чтобы никто не понял, где мы сошли и куда подались. Мало ли кто искать будет. И на станциях еду бери на троих, пусть думают, что пассажиры при тебе.

— Будет сделано, Игорь Юрьич, — Кузьмич поправил связку ключей на поясе. — Захару Василичу что сказать?

— Что доехали. И летние колёса ему отдай, пусть полежат там.

Огненный обвесили грузом: аккумуляторы, две канистры бензина, яблоки и Санькин большой кожаный чемодан. Второй чемодан Санька отдал Кузьмичу, и я видел, что в нём осталось: рубашки, свитер, запасные брюки. В тот, что ехал с нами, Жимин уложил склянки, каждую в носок, рядами, как патроны в подсумок, и с десяток книг. «Тёплое бери», — сказал я парню утром. Слушался он, выходит, и правда через раз.

Говорить я ничего не стал. Пусть. В «Полярном» ещё будет возможность дозакупиться.

Инквизиторский плащ я снял ещё в вагоне и убрал в одну из дорожных сумок, а вместо него надел купленную куртку. Шарф намотал на шею, под куртку.

За тупиком, на вытоптанной площадке, стояли три грузовика с высокими бортами и глубоким протектором колёс. В кузовах под брезентом мешки да ящики, рядом мужики в ватниках, с ружьями за спиной, и между ног у них крутились лайки. Их я прощупал, пока шёл от вагона. Верхние слои гудели про муку, про патроны и про окно, в которое надо проскочить, пока держится погода. Чего-то подозрительного не заметил. Да и не подсветился ни один ни красным, ни фиолетовым.

Старшой подошёл сам, поглядел на огненного, на шипы, потом на мои ботинки и на них задержался.

— Это куды ж вы на нём?

— В «Полярный».

— Эва! Мы туда же. Третий день стоим, окна ждём. Телепорт тут раз в трое суток открывают, под обозы, и то, если погода на той стороне нормальная.

— И как, сегодня есть шансы уйти?

— Скоро узнаем.

Старшой оглядел сначала меня, потом Саньку с головы до ног, что-то прикидывая. А потом зацепился глазами за кобуру моего револьвера и чехол дробовика на мотоцикле.

Сначала я думал после арки уйти вперёд: на мотоцикле четвёртый мир проедем часов за двадцать, да и лишние глаза мне ни к чему. Но до следующего телепорта хоть раз, а ночевать придётся, и с попутчиками выходило дополнительно стволов десять, собаки и дорога, исхоженная ими не раз.

— Пойдём с вами.

— Вот это дело! Держись тогда за нами, колею не теряй.

Пост стоял в километре за тупиком: шлагбаум, будка с трубой, двое солдат в тулупах и писарь за конторкой под навесом. Сразу за будкой поднималась каменная арка в два человеческих роста, и в ней пока виднелись те же лиственницы, что и вокруг.

Старшой подал писарю бумагу и стал диктовать: обоз Ерохина, три машины, четырнадцать душ, мука, патроны, топливо.

— И двое попутчиков, — добавил он, не оглянувшись.

Писарь так и записал: двое. Фамилий на дальнем посту не спрашивали. Запись отсюда уйдёт в отдел внешнего кольца, а оттуда куда угодно, хоть Пономаренко на стол. Пусть читает про двух попутчиков.

Ровно в два часа дня арку затянуло фиолетовой дымкой, волоски на руках встали дыбом, и мы на огненном прошли следом за третьим грузовиком.

Колею здесь накатывали годами. Две