Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Захар хмыкнул и показал ему кулак.

В салоне не поменялось ничего: кожаные диваны, дубовый стол. Санька занял диван у окна и снова уткнулся в книгу. Я ушёл в купе и закрыл дверь.

Поезд тронулся. Перрон поплыл назад, гусары у входа повернули головы нам вслед.

Я достал из сумки Машин шарф и положил рядом на постель. Потом вынул конверт и вскрыл его ножом по сгибу.

Личного там не оказалось ничего, а вот ценного…

На первом листе Пётр перерисовал осьминога с косой чертой поверх, а ниже столбиком шли двадцать две строки, его почерком и по-русски.

Рез со шкафа в камере Ушинского.

Расшифрованный.

Я придвинул лампу и прочёл лист от начала до конца, потом ещё раз и ещё. Послание, которое я в «Серове» перерисовывал с боковины шкафа вслепую, теперь заговорило по-русски и рассказывало, куда возили моего первого учителя.

Пётр перевёл всё дословно, и это был путевой журнал: откуда, куда, что видел в дороге. Только вёл этот журнал пленник, на шкафу своей камеры.

Ушинский писал, что из «Серова» его возят по мирам читать письмена древних, но больше всего времени он проводит в трёх храмах. Первый в «Серове», где я и нашёл его послание. И ещё два. Возили учителя под ментальным воздействием, оттого он ничего не помнил. Только в момент, когда тело проходило через портал в другой мир, на три-четыре секунды менталист терял над Ушинским контроль, и учитель успевал в эти секунды что-то увидеть вокруг.

Магия газлайтинга запрещена в империи, и наказание за неё одно — смерть. Но сектанты не брезговали ею. Сами собой вспомнились короба на товарной станции: опоённые люди в стенках, и я тогда решил, что это от менталистов на переходах. Выходит, не только от них. Опоённого портал не разбудит, а поводок на переходе встряхивает. Ушинского опаивать было нельзя: опоённый древних не прочтёт, а сектантам только это и нужно. Вот ему и достались три секунды свободы.

Учитель это заметил и годами копил по три секунды с каждого перехода.

Я прикинул: за три секунды толком ничего не разглядишь. А одну примету надо увидеть раз, другой, третий, чтобы не спутать, а потом ещё донести её в голове до шкафа сквозь недели чужой воли. Двадцать две строки. Это сотня переходов, а то и две. Возили его не каждую неделю.

Годы.

Я перевернул лист строками вниз, положил на него ладонь и какое-то время так и сидел.

Первая дорога вела на болото. Из «Серова» в жару, из жары в тропики, оттуда в степь, а в конце болото и храм. Эту дорогу я прошёл сам, когда гнался за караваном с учителем, и все её переходы помнил без всякого реза. В храм на болоте его возили работать, и не один раз.

Вторая дорога шла через центр. Из «Серова» в «Павловск», оттуда в «Точку», из «Точки» в «Екатеринино». Дальше я не бывал. Из «Екатеринино» один выход ведёт в «Яковлевку», в огненный сектор, но жары Ушинский не описывал. На следующем переходе он писал про свежесть, ветер и облака, значит, сектор воздушный. По рельсам его везли ещё немного, потом пересаживали на дирижабль, и остальные переходы он видел уже с борта. За свои три-четыре секунды Ушинский успевал заметить по одной примете: острый пик под бортом, белое солёное озеро, лес, наклонённый в одну сторону. Если я не сбился в счёте, дирижабль сел где-то в пятом кольце.

Последние строки говорили про место.

«Это храм, и время в нём идёт как здесь. Там вторая камера, где меня держат/хранят. В ней я прожил дольше, чем где-либо».

Одно слово Пётр так и не выбрал и оставил оба, через косую черту. И оба перевода этого слова верны. В темпоральном кармане, где снаружи проходят годы, а внутри недели, человека можно хранить сколько угодно долго, как продукты на леднике.

С этой базы его возили и дальше, на дирижабле, к другим храмам в воздушном секторе, за один-два перехода. Какие там миры, Ушинский сказать не мог. С борта видно одни облака: сверху, снизу и по бокам, а в облаках парят острова, к ним и причаливают дирижабли. Как тут сориентируешься?

Зато до самой базы приметы шли одна за другой. В воздушном секторе я не бывал, но окажись я там с этими строками, каждый переход до базы узнал бы по примете и дошёл бы до того храма. Как называется тот мир, я не знал, но маршрут понял, а раньше и этого не ведал.

Большой лист инквизиторская память держит меньше часа, и всё это время тлеет источник. Поэтому запоминал я его так же, как отцовскую карту: снял, отпустил, снял снова. Раз на тридцатый строки легли в голову насовсем и подпитки от источника больше не просили. Тогда я поджёг лист от бензиновой зажигалки, подаренной Петром, так же, как и отцовскую карту.

И что теперь? Ехать туда, спасать учителя?

Нет, так нельзя. Возле храма, где у секты база, простых бойцов не поставят, там будут сильные маги, которым я не ровня: красный балахон в «Братске» наглядно мне это продемонстрировал, а таких, как он, в секте явно много. Княжна так и сказала: уровень у меня не тот. Дойти я, может, и дошёл бы. Вытащить Ушинского оттуда — нет.

Я достал из пакета листы со списками. Год, поток, под ними по три фамилии. Нашёл Берёзова, потом Решетникова в одной тройке с Гуровым, потом Соколова, на много лет раньше. Хочешь понять, как бьют, — иди к тому, кто ставил удар.

Значит, сначала к тому, у кого они все учились. К Никодимову.

А Саньку княжна велела увезти подальше, вот и везу. Он учёный, ему храмы интереснее любого курорта. А к храмам нас судьба всё равно выведет, в этом я не сомневался.

В дверь постучали. На пороге стоял немолодой мужик в железнодорожной форме, с полотенцем через плечо и связкой ключей на поясе.

— Ужинать будете? Сегодня, правда, одни пельмени. Накладочка вышла, с вокзала довезти не успели. Завтра утром в «Павловске» заберу из ресторана, будет всё как положено.

— Пельмени годятся. А вы кто?

— Кузьмич я. Захар Василич Кузьмичом зовёт, и вы так зовите.

— Я думал, мы с Санькой одни едем.

— Да как же одни, — мужчина покачал головой. — Составы сами не ходят. Перецепить, с машинистом договориться, путь выпросить