Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер
— Я за сараями поохочусь? Там после дождя мыши повылезали.
Тот, что сидел со щипцами, повернул кольцо.
— Здесь поведёт, — сказал лежащий.
— Вижу.
Огонь вытянулся вдоль железа. На миг оно стало прозрачным, словно внутри пробежал свет. Гин смотрела. От этого огня пахло совсем не так, как от человеческой печки.
Из двери вышел молодой лис. Шерсть на груди ещё стояла мягким пухом. В зубах он держал тонкий прутик. Увидев Гин, остановился. Она чуть подвинулась, освобождая ступеньку. Лис положил прутик. Над самым его носом вспыхнул голубой огонёк, качнулся и поплыл к Гин. Она отвела голову. Лис повёл огонёк следом.
— Убери, — сказала Гин.
— А ты свой покажи.
— Я охотиться пришла.
— А ты хоть маленький сделай. Вот такой.
Огонёк сжался до синей горошины и снова разросся. У него получалось легко. Даже усы не дрогнули. Огонёк опустился между передними лапами Гин; она убрала одну, потом другую.
— Не приставай к ней, — сказал лежащий, не поднимая головы. — Она так не может.
— Совсем не может? А хвостов два. — Молодой лис посмотрел на её хвосты.
— Ну и что? Она лесная.
Гин смотрела на щипцы. Кольцо уже потемнело, но старший продолжал держать его над тканью.
— Я тоже в лесу родился, — сказал молодой.
— Ты родился у нас, — сказал лежащий, наконец приподняв голову. — От кицунэ. А эта была обыкновенной лисой. В норе жила, мышей ела. Так и живёт.
— А потом научилась говорить?
— Дожила, — сказал тот, что держал щипцы. — До второго хвоста тоже дожила. Только этим у нас никого не удивишь.
Молодой перестал смотреть на её хвосты.
— А огню её кто-нибудь учил?
— Ей за сараями мышей хватает. Убери огонь, не обожги её ещё.
Он опустил кольцо. Молодой лис поймал огонёк над носом, погасил и подобрал прутик. На ступеньке, которую Гин для него освободила, он разлёгся во всю длину.
Гин знала, что могла бы сейчас сказать. Про мышь под снегом, которую этот молодой не услышит. Про собачьи цепи: на сколько шагов хватает каждой, где рваное звено. Про зиму, когда у рыбной лавки сменился хозяин и три недели было нечего брать. Никто об этом не спрашивал.
— За сараями можно? — повторила она.
— С той стороны нагрей. — Старший поднял другое кольцо.
Лежащий приподнял голову. Огонь возник у его пасти. Гин подождала.
— Я только за сараями, — повторила она.
— Да лови ты. Под ногами только не путайся. — Тот, что держал щипцы, наконец посмотрел вниз.
Гин встала.
— И на настил её не пускай, — добавил он молодому. — Опять земли нанесёт.
У самого края лежали комья подсохшей глины. Молодой лис стряхнул с лапы ещё один и положил морду на прутик. Гин обошла ступеньки по широкой дуге.
За сараями действительно было сухо. Под досками пахло мышами; у дальней стены слышался тихий шорох. Гин легла между бочкой и старой черепицей и стала ждать.
В мастерской говорили о железе. Один называл примесь, другой возражал. Потом оба замолчали, и донёсся тонкий ровный звон. Гин повернула ухо. Кольцо пело долго. Даже когда за стеной снова заговорили, она ещё слышала этот звон. У досок зашевелилась мышь. На этот раз Гин её поймала.
* * *
К вечеру у стены стало тихо. Человек ушёл из верхнего сада. В доме горел свет; за окном гремела посуда.
Гин обнюхала канавку. Вода больше не текла, но на камнях остались мокрые полосы. Она пошла по ним наверх, нашла место, где земля мягче, и принялась рыть вбок. Передние лапы быстро стали чёрными. Она вырыла неглубокую борозду до края стены, вернулась к камню, который утром придавил коготь. Подкопала с другой стороны. Толкнула плечом. Камень перевалился в старое русло. Гин постояла над ним, тяжело дыша. Потом села и вылизала больной палец. Воды для проверки не было. Придётся ждать дождя.
Коврик она вытащила наружу. Тот цеплялся за вход, складывался и норовил развернуться. Гин тянула, упираясь лапами, пока не выволокла целиком. На западном камне ещё держалось тепло. Она расправила на нём мокрый угол, разгладила носом и легла рядом.
Внизу хлопали калитки. Кто-то позвал ребёнка домой. За дорогой пробежала собака; Гин подняла голову, проводила её взглядом и снова положила морду на лапы.
Коврик сох медленно. Она перевернула угол, ещё посидела. Вспомнила рыбий хребет. У головы оставалось много мяса. Духу хорошо: втащил под решётку, и никаких собак. Когда камень остыл, Гин потрогала подстилку носом. Уже лучше.
В норе пришлось всё укладывать заново. Сухая трава сбилась под корень; она выгребла её, распушила, затолкала обратно. Коврик лёг немного криво. Гин потянула за надорванный край, потопталась и свернулась. Лапы гудели. Она вытянула их, посмотрела, снова поджала. Подбородок лёг на старый гладкий корень. Один хвост поместился вдоль стены, второй — поверх носа.
Снаружи с камня сорвалась последняя капля. Гин открыла глаз. Подождала. Внутри было сухо.
* * *
Теперь перед Гин стояла коробка с шестью жемчужинами. Каждая лежала в своей выемке. Женщина в белом халате сверяла их с листом: указывала на каждую концом карандаша, не касаясь, и ставила отметку на полях. Одну осторожно повернула тёмной стороной вверх. Свет под её пальцами исчез, потом вернулся.
— Посмотрите, пожалуйста. Здесь все шесть, которые вам выделили.
— И все мне? — Гин сидела на стуле, подобрав хвосты, и пересчитывала жемчужины.
— Да, все для вашего курса. В госпиталь их отправят вместе с вами.
У женщины были короткие ногти и белая полоска на пальце, где раньше было кольцо. От неё пахло мылом, бумагой и яблоком. Яблоко лежало в ящике стола; Гин чувствовала его запах с тех пор, как вошла.
— Сразу все дадут?
— Нет, по одной. После первой посмотрят, как вы себя чувствуете. Тогда и решат, когда можно дать следующую.
— А если одной хватит?
— Значит, на этом остановятся. Все шесть принимать не обязательно. — Женщина закрыла коробку