Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

— Я на смене.

На третий день её разбудили для осмотра раньше обычного.

— Как самочувствие?

— Вы меня только что разбудили. Дайте хоть понять, как я себя чувствую.

Графу заполняли со слов.

— Состояние духа?

— Жду.

— Так и написать?

— Так и напишите.

На четвёртый день врач спросила то же самое.

— Хуже, — сказала Гин.

— Что именно хуже?

— Всё то же. Только дольше.

Когда после жемчужины становилось плохо, она знала, что делать: лежать и ждать, пока тепло поместится внутри. Помещаться было нечему, а ждать она всё равно ждала.

Воротник к тому времени сняли: хвост зажил. Во двор она в тот день всё равно не пошла.

* * *

В тот же день после обеда врач отвела её в комнату с голыми стенами. Посреди стояла каменная плита, в углу — огнетушитель. Гин посмотрела на огнетушитель.

— Это вы так уверены, что у меня получится?

— Он здесь всегда, — сказала врач, села сбоку и положила листы на колени.

Гин уставилась на плиту. Раньше она пробовала по-разному. Закрывала глаза, задерживала дыхание, злилась. Ещё давно кто-то сказал ей, что надо вспомнить жар, — она просидела ночь у углей, пока не обожгла нос. Ничего не выходило.

Теперь внутри было что-то, до чего она ещё не умела дотягиваться. Когда слишком старалась, оно уходило, и начинала болеть голова. Гин разжала челюсти и перестала стараться.

На плите мигнуло голубое.

Она вскинула голову. На плите ничего не было. Врач перестала писать.

Гин снова посмотрела на камень. Осторожно выдохнула. Огонёк возник низко, почти касаясь плиты. Маленький, неровный, с белой сердцевиной. Качнулся, вытянулся в сторону.

Гин подалась за ним. Он остался. Она сидела так долго, что затекла передняя лапа. Пришлось её переставить. Огонёк дрогнул, но не погас.

— Получилось, — сказала врач негромко.

Гин не повернулась. Свет ложился на камень, на её когти и на носки туфель врача. Если смотреть чуть сбоку, он был почти такой же, как тот, который когда-то водил у неё перед носом молодой лис. Она подвинула огонёк к дальнему краю плиты. Вернула обратно.

— Теперь попробуйте погасить, — сказала врач.

Гин накрыла огонёк лапой. Он прошёл между пальцами. На подушечках стало тепло.

Врач не засмеялась.

— Вспомните, что вы сделали сначала. Попробуйте отпустить.

Не получилось. Огонёк сделался меньше, потом снова вырос. Гин отвела взгляд, посмотрела на дверь, а когда повернулась обратно, плита была пустая.

— Я ещё раз попробую, — сказала она.

Врач посмотрела на часы.

— Один раз. Потом отдыхать.

На этот раз Гин зажгла его быстрее.

* * *

Через две ночи она проснулась оттого, что горело одеяло. Сначала был запах — палёная шерсть и что-то сладковатое от ткани. Гин открыла глаза. Огонь стоял у самой морды, низкий, с белой сердцевиной, и шёл по одеялу кругом, съедая ворс.

Она его не зажигала.

Гин ударила по нему лапой, пытаясь сбить пламя. Подушечки прилипли к ткани; когда Гин отдёрнула лапу, на одеяле осталась кожа. Тогда она схватила зубами край одеяла и рванула на себя, и огонь достал нос.

Потолок закричал. Свет включился весь сразу, во всей палате и в коридоре.

Дальше был топот. Кто-то крикнул закрыть дверь, кто-то другой крикнул не закрывать. Сэки вошла первой, схватила её поперёк живота и вынесла в коридор, держа на весу, как носят мешок. За спиной зашипело, и с потолка в палату пошла пена. Кто-то протиснулся мимо Сэки с огнетушителем. В дверях тоже зашипело.

Пена была холодная, горькая и пахла мылом и ещё чем-то, от чего немел язык. Гин попала в неё лапами, когда её поставили на пол, машинально лизнула и потом долго не могла отплеваться.

Врач пришла, когда в коридоре уже мыли пол. Подушечки обработали. Щипало так, что Гин сжала челюсти и держала их сжатыми, пока не кончили. Нос смазали чем-то жёлтым. Воротник надели обратно, чтобы она не разлизывала обожжённые лапы. Нос она обжигала однажды — давно, у чужих углей, когда ей сказали вспомнить жар. Тогда прошло за ночь. Теперь мазали три дня.

— Я не зажигала, — сказала Гин.

— Я знаю.

— И что теперь — огонь мне тоже запретите?

— В палате — да, — сказала врач. — Упражнения — только в той комнате и только при мне. Если повторится, мы остановим курс.

— Не повторится.

— Вы не можете этого обещать.

Гин не ответила.

Её перевели в комнату без мягкой мебели и одеял. Стены там были голые, кровать железная, пол без покрытия. Простыню приносили на ночь и утром забирали. Окно было выше и меньше, и сосны в него не входили. Всё пространство под кроватью просматривалось от двери. Три ночи Гин пролежала посередине кровати, на боку, мордой к выходу. Графу заполняли и там.

— Состояние духа?

— А что туда пишут, когда сердятся?

— То, что вы скажете.

— Тогда пишите: сержусь.

Врач написала.

Через несколько дней на каменной плите в комнате с огнетушителем появились три отметки, нанесённые белой краской, на равном расстоянии друг от друга.

— Теперь огню по линейке ходить? — спросила Гин.

— Чтобы было видно, до какой отметки вы его довели.