Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

Врач вошла позже, посмотрела на неё и села на стул у кровати. Некоторое время она ничего не записывала.

Через несколько дней Гин снова не могла найти удобного положения. Мешало сзади. Она укладывала оба хвоста вдоль бока, проверяла, не попала ли под них складка одеяла, поворачивалась на другую сторону — всё равно мешало.

Сэки принесла маленькое зеркало и поставила его на пол, прислонив к ножке стула.

— Посмотрите.

Гин долго смотрела через плечо, поворачиваясь то одним боком, то другим: в маленькое зеркало помещалось не всё сразу. Потом встала, изогнулась и попыталась рассмотреть без зеркала, что там мешает.

Между двумя хвостами лежал третий. Пока короткий, с прижатой шерстью, он казался чужим и слишком тяжёлым. Гин повела первым хвостом вправо. Вторым — влево. Третий остался на месте. Она попробовала ещё раз. Он дёрнулся весь, от самого основания. Гин села.

— Больно? — спросила Сэки.

— Нет.

— Врача позвать?

— Не надо. Зеркало оставь.

До ужина она дважды опрокинула пустую миску. На третий раз придвинула её к стене.

Ночью хвост чесался. Гин проснулась от того, что вылизывает его, и полежала немного, не открывая глаз, с шерстью на языке. Второй когда-то тоже чесался. Тогда ещё не было ни этой кровати, ни ограды, ни дороги, по которой её сюда привезли. Люди ходили в другой одежде. У лавки за мостом по вечерам зажигали фонарь, и она грелась под ним, пока не прогоняли.

Она открыла глаза. За окном стояли сосны. Под лапой была кнопка. Третий хвост удалось подтянуть к животу, хотя кончик всё ещё плохо слушался. Гин уложила его между двумя прежними и уснула.

* * *

Воротник вернули из-за хвоста. Она вылизала его за две ночи до крови, и утром на затылке опять щёлкнула застёжка.

— И долго мне опять в нём ходить? — спросила Гин.

— Пока не заживёт.

Врач пришла в тот же день ещё раз, отдельно от обхода. Она принесла листы, поставила стул так, чтобы Гин её видела не через плечо, и села.

— Прежде чем обсуждать четвёртую жемчужину, я хочу вам кое-что сказать.

Гин подобрала хвосты. Третий слушался хуже остальных.

— На этом можно закончить, — сказала врач. — То, ради чего вас сюда привезли, уже произошло. Хвост есть. Показатели идут ровно шестой день. Если мы остановимся сейчас, я вас долечу, и вы отсюда выйдете.

— А если не остановимся?

— Дальше начинается то, чего никто не проверял. У нас было три приёма, и каждый следующий был хуже предыдущего. Что будет после четвёртого, я не знаю.

— А если снова будет, как в ту ночь?

Врач положила ладонь на листы.

— Я не могу вам обещать, что она не повторится. И не могу обещать, что во второй раз мы успеем. В первый раз мы успели.

Она подвинула листы к Гин и убрала руку. Гин прочитала оба листа сама, сверху донизу. В нижней графе последнего стояло: «пациент ознакомлен». Ниже — «подпись». В графе «подпись» была отметка составителя. Гин посмотрела на свою лапу. Потом на отметку.

— Оставшиеся три жемчужины где будут храниться? — спросила она.

— В сейфе. Они за вами.

— И продолжать или нет — решаю я?

— Решаете вы.

Гин помолчала.

— Дайте мне день подумать.

— День у вас есть, — сказала врач и встала. — Завтра скажете.

Листы она оставила на тумбе.

* * *

Котори привезли в тот же день, после обеда. Сэки сказала об этом утром. Гин попросила убрать пакет с шерстью, спрятать в тумбу листы и переставить миски к стене, а потом полчаса лежала, соображая, что ещё можно убрать. Убрать было нечего.

Он вошёл за Сэки и остановился в дверях. Гин лежала на боку, головой к двери. Выбритая лапа с катетером была сверху; она подобрала её под себя и от этого перекатилась неудобно. Воротник упёрся в матрас и развернул ей голову.

— Не смотри, — сказала она.

Котори посмотрел ещё немного. Потом прошёл, сел на стул и поставил локти на колени.

— Я уже посмотрел, — сказал он. — Теперь просто посижу с тобой.

Он не отворачивался. Пока она говорила, смотрел на неё; когда она молчала, смотрел в окно, где над простынёй оставалась полоса света. Сэки принесла ему чашку тёплой воды и вышла. Котори обхватил чашку ладонями и держал.

— Я тебе кое-что привёз, — сказал он, поставил чашку на тумбу и полез в карман. Он вытащил плоский матерчатый мешочек, потёртый по краю, и положил рядом с чашкой.

— Из ящика в храме. На нём написано «от всего».

— Ты же читать не умеешь. Кто тебе такой подходящий выбрал?

— Мне Нанами прочитала. Я их все ей показал.

— А на остальных что было написано?

— «Лёгкие роды» и «Успех в учёбе».

— Правильно выбрал. — Гин повела ухом. — «Лёгкие роды» оставь в ящике, мне пока хватает.

Котори подвинул мешочек подальше от края и снова взял чашку в ладони. Потом посмотрел ей за спину.

— У тебя теперь три хвоста, — сказал он.

— Три.

Больше он туда не смотрел. Потом он стал рассказывать. Брезент он перебил заново: старый гвоздь вылез, и вылез не первый раз, поэтому он купил в магазине другие гвозди и на этот раз прибил брезент ближе к краю. Продавец сказал, что так и надо было с самого начала.

Вещь научилась открывать коробку. Не ту, в которой её носят, а другую, где лежат тряпки. Открывает и сидит внутри. Котори перестал её оттуда доставать.

Тофу он кладёт каменным лисам каждый раз, и к утру его нет.

— И кого же ты там без меня кормишь? — спросила Гин.

— Не знаю.

— Ну и клади дальше. Пусть едят.

В школе им дали тетради на лето. В тетрадях надо обводить, а потом писать самому. Обводить у него выходит, а самому — нет: в одном знаке последняя черта всё время не помещается.

— Покажи, — сказала Гин.

Котори поставил чашку, обмакнул палец в воду и написал знак на тумбе. Вода высохла раньше, чем он дошёл до конца.

— Ещё раз.

Он снова смочил палец и написал быстрее. На этот раз последняя черта поместилась.