Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

Л/н 0338.

* * *

Ожог сходил долго. Воротник сняли, когда подушечки перестали лопаться при ходьбе. Пятый приём отложили до заживления ожогов: в записях об этом ничего не было, но так решили.

— Я бы подождал, — сказал голос по громкой связи. На его стороне работал телевизор. Его не выключали и не приглушали ни разу за весь разговор; иногда там смеялись, и тогда голос пережидал.

В прежнюю палату Гин вернули к концу недели. До полной замены покрытия перестелили только повреждённый кусок у кровати. Он был светлее остального и глаже, и на нём было слышно каждый коготь.

Перед приёмом снова заполнили расчёт дозы по массе тела.

— И что же изменилось после вашего пересчёта? — спросила Гин.

— Ничего, — сказала врач. — Жемчужина одна, делить её нельзя.

— Сначала считаете, потом всё равно даёте целую. Для кого вы считали?

— Форма требует.

Потом ей показали результаты. Гин уже знала, в какой столбец смотреть: цифры были одинаковыми уже третий день.

— Продолжим? — спросила врач.

— Продолжим.

Мужчина с футляром стоял у стены. Премедикация была та же, чашка та же. На этот раз тепло пришло сразу, ещё до того, как она успела лечь, и Гин подумала, что обойдётся.

* * *

Огонь не зажёгся.

Она сидела перед плитой, разжав челюсти, и делала ровно то, что делала до сих пор. Плита оставалась серой. Врач сидела сбоку с листами на коленях и не торопила.

— Я попробую ещё раз, — сказала Гин.

— Попробуйте.

Ничего. На другой день было то же самое. И через день.

Третий хвост обвис. Он не слушался от самого основания, как в первые дни, и его приходилось укладывать носом. Дважды за вечер его прищемляли, двигая стул, и Гин оба раза дёрнулась от боли раньше, чем поняла, что это её собственный хвост.

А утром рассыпались слова на листе. Верхняя строчка была та же, что всегда. Гин смотрела на неё и видела: вот короткая черта, вот длинная, вот ещё три подряд, а между ними промежуток. Что они значат вместе, она не помнила. Она отвела глаза и посмотрела снова. Черты остались чертами. Тогда Гин перевернула страницу и посмотрела на вторую. Там было то же.

Она никому не сказала. Несколько дней это получалось легко. Лист ей приносили утром и клали на тумбу; она держала его лапой, вела глазами сверху вниз и отпускала примерно тогда же, когда отпускала раньше.

— Что там сегодня? — спрашивала Сэки.

— Всё то же.

Один раз врач попросила показать, где записан утренний препарат. Гин показала: страницу она помнила целиком, как помнят двор. Труднее было с тем, чего она раньше не видела. Когда приносили новый лист, Гин просила оставить его до вечера и вечером говорила, что прочла. Один раз её спросили, что она думает о третьем пункте.

— Подумаю ещё, — сказала Гин.

Сэки поняла первой. Раньше Гин читала быстро и сама перелистывала страницы. Теперь книга, которую Сэки принесла из ординаторской, лежала перед ней весь вечер открытая на одном месте. Сэки не стала расспрашивать. Она села в кресло, где спала на сменах, положила книгу себе на колени и сказала:

— Я всё равно здесь сижу. Можно почитаю вслух? А то засну.

— Читай, если тебе надо.

И она читала. Каждый вечер, пока не начинала путаться сама. Ни разу не спросила, почему Гин больше не читает.

Врач узнала позже. Она принесла новое назначение и положила перед Гин, как клала всегда.

— Прочтите, пожалуйста, вслух. Мне нужно, чтобы вы понимали, на что соглашаетесь.

Гин смотрела на лист.

— Я не могу.

— Давно?

— Несколько дней.

Врач села. Потом взяла лист обратно, прочитала вслух сама, от первой строчки до подписи, и только после этого записала, что Гин не может читать.

Созвонились в тот же вечер. Телефон поставили на тумбу, включили громкую связь, и голос отставного консультанта пришёл вместе с телевизором.

Специалист приехал на другой день и привёз ещё бумаг. Гин он поклонился от двери, не решаясь подойти, пока врач не подала ему стул. Консультанту позвонили снова. Специалист долго листал бумаги. Стопки ездили под его локтем, и он их выравнивал, не глядя.

— Здесь есть место, — сказал он наконец. — В первой записи. Строку можно прочесть так, что утраченное возвращается по частям.

— Прочтите, — сказала врач.

Он прочитал. Гин слушала и смотрела на его палец, потому что за пальцем можно было следить, а прочесть строчку она не могла.

— Я обязан сказать: чтение сомнительное. — Специалист снял очки и тут же надел. — Слово, которое здесь стоит, переводчик передал тем же словом, что и ещё два. Это три разные вещи. Какие именно — я объяснить не берусь. И переводчик у нас больше не работает.

— Что делать? — спросила врач в телефон.

Телевизор на той стороне досказал фразу и заиграл музыку.

— Пусть лежит, — сказал голос.

— До каких пор?

— Пока пусть лежит.

Врач записала: «рекомендован покой». Потом она осталась, когда остальные вышли, и перечитала Гин лист назначений целиком, сверху донизу, хотя в нём ничего не поменялось. Гин слушала и смотрела в окно.

Когда ушла и врач, Гин осталась смотреть на раскрытую папку, которую специалист забыл закрыть. Там была гравюра — лиса с подписью, и Гин помнила, что хвостов нарисовали семь, а в подписи было девять. Сейчас прочитать подпись она не могла, но нарисованные хвосты различала по-прежнему.

Знаки возвращались по одному; первыми — простые, в которых мало черт. Сначала она узнала числа в столбце. Потом свою строчку с назначением на утро. Потом остальные, вразбивку, так что одна строчка читалась, а соседняя нет.

Врач спрашивала по утрам, и Гин водила лапой по листу: эту читаю, эту не могу. Объяснить, почему одни строчки поддаются, а другие нет, она не могла. Дольше всего не давалась верхняя строчка второй страницы — та самая графа, которую заполняли со слов.

Огонь за эти дни не зажёгся ни разу.

Окна заклеили с утра, крест-накрест, широкой бумажной лентой. Во дворе убрали всё, что могло улететь. Миски Гин унесли, потом принесли обратно и поставили не туда; она передвинула их сама, толкая носом по полу.

К середине