Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

Потом он заметил кнопку на длинном проводе и спросил, что это.

— Сестру вызываю, — сказала Гин. — Нажму, и она приходит.

— А если ты не дотянешься?

— До кнопки я ещё дотянусь.

Котори посмотрел на провод, потом на её лапу и подвинул кнопку ближе.

Один раз он всё-таки спросил:

— Тебе больно?

— Нет.

Котори кивнул и больше не спрашивал. Про листы, которые лежали в тумбе под мешочком, Гин не сказала ничего.

В дверь заглянул человек в пиджаке и сказал: «Котори-сан, пора ехать». Котори встал и подвинул мешочек подальше от чашки, чтобы на него не попала вода.

— Я ещё приеду.

— Приезжай.

Он дошёл до двери, обернулся.

— Ты отдыхай, сенсей.

— Ладно уж, побегаю потом.

Шаги в коридоре были слышны долго: он шёл не в ногу с тем, кто его вёл, и всё время подстраивался.

* * *

После его отъезда Гин лежала на боку и смотрела на дверь. Простыню с окна не сняли. Полоса света над ней сначала пожелтела, потом стала серой, потом её не стало. Гин пролежала так, пока в коридоре не сменились шаги. Потом подтянула к себе провод и нажала кнопку.

Вошла ночная сестра — не Сэки. Остановилась у двери, посмотрела на огонёк, потом на кровать.

— Что-то нужно?

— Утром позовите ко мне врача. Сейчас будить не надо.

— Ей что-то передать?

— Передайте, что я согласна на четвёртую.

Сестра достала из кармана блокнот.

— Как записать?

— Так и запишите: на четвёртую жемчужину согласна.

Она записала, погасила огонёк у косяка и вышла. Гин положила морду на лапы. Воротник упёрся в матрас и развернул ей голову набок; она подвинулась и легла заново.

* * *

Режим поменяли на следующий же день. Капельницу стали ставить дважды: утром и перед сном. Утром раствор в пакете был прозрачный; от него немела лапа до локтя. Вечером — чуть желтоватый, и после него во рту долго стоял вкус, для которого у Гин не было слова. Ближе всего было к тому, как пахнет монета, полежавшая в чужой руке.

Лист назначений теперь занимал две страницы. Гин прочитала обе. На второй появились строчки, которых раньше не было, и одна пустая графа без названия — просто линия, на которую пока ничего не записывали.

— Что сюда будут писать? — спросила она.

— Пока не знаю, — сказала врач. — Место оставили.

На ночь приносили маску. Аппарат рядом считал вдохи и коротко пищал, когда ему не нравилось, как она дышит. В первую ночь Гин старалась дышать так, чтобы он молчал. К третьей перестала: он всё равно пищал.

Специалист приехал в конце недели и привёз ещё бумаг. На его половине стола они не поместились; нижние стопки он придерживал локтем, а верхние всё время выравнивал, постукивая ребром по столешнице. На кармане у него качался пропуск на прищепке. Вместо номера на нём стояла буква.

— Гин-сама, позвольте показать вам новый перевод одного абзаца, — сказал он. — Его сделал другой человек, по моей просьбе. Он расходится с прежним в двух местах.

— В важных? — спросила врач.

— Оба важные. — Специалист снял очки и тут же надел. — Я обязан сказать: из этого не следует больше, чем следовало из прежнего.

Ещё он привёз два листа, которые держал отдельно от остальных бумаг. На первом был нарисован человек, сидящий скрестив ноги, с ладонями на коленях. Под рисунком стояла подпись в две строки.

— Если позволите, ещё раз о рекомендованной позе, — сказал специалист.

Гин посмотрела на свои лапы. Специалист посмотрел туда же, подержал лист на весу и убрал его обратно в стопку. На втором была схема, а на схеме — крестик, чуть ниже середины.

— Внимание следует сосредоточить здесь, в нижнем поле.

— Вы опять человека принесли, — сказала Гин. — Я пока всё ещё лиса.

— Простите, Гин-сама. Другой схемы у нас по-прежнему нет. Но я обязан был показать.

Схему подшили в карту. Гин смотрела на стопки. Бумаги пахли пылью и чужим ящиком.

Перед приёмом всё было как заведено. Мужчина с плоским футляром поклонился Гин, поставил футляр у стены, открыл его и остался рядом, руки свободно у пояса. Гин на него уже не смотрела: он приходил каждый раз и каждый раз стоял в одном и том же месте.

— Сейчас введём препарат для премедикации, — сказала врач.

— Это ещё что за слово? Колоть что будете?

— Препарат перед жемчужиной, чтобы вам было спокойнее.

По лапе от катетера пошло холодное. Через несколько минут стало безразлично, и то, что должно было случиться, перестало иметь значение.

— Состояние духа, — сказала врач, не поднимая головы. — Что записать?

— Что хотите. Вы мне его только что ввели.

Врач записала. Чашка была та же, фарфоровая. Гин подхватила жемчужину языком, и холод обжёг нёбо, как в первый раз. К этому она так и не привыкла.

* * *

Потом не произошло ничего.

Тепло не пришло ни через час, ни к вечеру. Гин лежала на кровати, куда её положили, и ждала знакомого жара, словно её снова должны были опустить в слишком горячую воду. Но жар всё не приходил. Ночью она слезла на пол и легла под стул, где ножки были с трёх сторон.

Утром её осмотрели. Потом ещё раз после обеда. Показания были ровные, и на листе их писали друг под другом, без отметок на полях.

— Это не значит, что ничего не происходит, — сказала врач. — Это значит, что мы этого не видим.

— А сколько ждать, пока вы что-нибудь увидите?

— Не знаю.

Во дворе гравий держал жар до самого вечера, и по нему нельзя было пройти тихо. Стрёкот цикад стоял сплошной стеной, без промежутков. Гин обошла двор по краю, проверила кротовый ход — он был старый, никто им не пользовался, — и легла в тени у ограды, мордой к калитке.

Ночью Гин считала, как дышит Сэки в кресле. Аппарат в углу считал за неё саму и сбивался каждый раз, когда она вздыхала глубже обычного; тогда он пищал. От писка Сэки просыпалась раньше, чем от чего бы то ни было ещё, вставала, что-то нажимала и садилась обратно.

— Спи, —