Демон из средней школы. Повесть вторая - Фил Шрайбер

Халат на этот раз Гин надела почти сама. Один рукав Сэки всё-таки пришлось распутать.

Облик держался недолго. В первые дни счёт шёл на минуты, и минуты Гин не считала — считала врач, по часам, и записывала в ту самую пустую графу, которой раньше не было названия. Теперь название вписали наверху карандашом, от руки.

Облик спадал сам. От усталости — под конец осмотра, когда её просили поднять руку и подержать. От испуга — когда в коридоре уронили металлический лоток, и Гин оказалась на полу в халате раньше, чем поняла, что ничего не случилось. Один раз от того, что за окном громко тронулась машина.

Ещё один раз превращение застряло на полпути. Что именно тогда получилось, никто не видел. Гин ушла под кровать и оттуда не выходила. Дверь была закрыта.

— Я войду? — спросила Сэки из коридора.

— Нет.

— Тогда я посижу здесь.

Она села за дверью и сидела. Иногда слышно было, как она переворачивает страницу.

Через какое-то время Гин сказала: «Всё» — и вылезла лисой. Сэки вошла, забрала халат с пола, встряхнула его и повесила на спинку стула.

— Постирать?

— Постирай.

После каждого перехода болели кости. Не мышцы — именно кости, изнутри, в плечах, в бёдрах и почему-то в челюсти; так болело у неё только раз, зимой, когда пришлось уходить от собак через весь склон и обратно. Гин ложилась и ждала, пока пройдёт. Проходило не сразу.

Есть тоже приходилось по-другому. В человеческом облике Гин ела из тарелки на столе — высоко и далеко, так что до неё надо было тянуться; в лисьем — из миски на полу, и пол теперь всё время оказывался не там, где она думала. Один раз она обернулась лисой посреди глотка и очутилась мордой в чашке, и вода была везде. Сэки вытерла стол и ничего не сказала. Гин потом два дня пила только из миски.

Один раз она продержалась весь осмотр целиком, от весов до последней записи. Врач сказала, что это хороший результат, и записала минуты. Остаток дня Гин пролежала под стулом и на вопросы отвечала одним словом.

Зеркало она попросила убрать с тумбы обратно на пол, к ножке стула, как оно стояло раньше. Сэки переставила и не спросила зачем.

Врач разговаривала с ней, стоя слева. Гин переставила стул так, чтобы дверь и врач оказались справа, и больше его не двигала. Об этом она не сказала никому.

* * *

Ходить учились вдоль кровати. Гин держалась за спинку, переставляла ноги и смотрела вниз. Там, куда она собиралась наступить, уже стояла другая ступня. Приходилось останавливаться и начинать шаг заново.

— На меня смотрите, — говорила Сэки. — Вперёд, а не под ноги.

— Я вижу тебя.

— Тогда ещё шаг.

До двери добрались не сразу. Обратно Гин пошла лисой.

Упражнялись каждый день. Врач добавила к своим записям ещё один лист. Гин сама спрашивала, когда можно продолжать. Держать облик тоже оказалось упражнением, и его записывали в тот же лист, рядом с шагами и рядом с огнём: сколько минут, отчего облик спал, сколько прошло до следующего раза. Теперь Гин считала эти минуты вместе с врачом и один раз поспорила, что было дольше. Сверились с записью. Оказалось, меньше, чем насчитала Гин.

Зажечь огонь над рукой удалось не сразу. В лисьем облике она знала, где его отпускать; теперь пришлось искать заново, и первые разы он вставал не над ладонью, а сбоку от неё, на ширину пальца.

— У вас теперь два способа, — сказала врач. — Считайте, что это два разных упражнения.

— Огонь-то один и тот же.

— На самом деле их два.

Гин научилась брать чашку, не сжимая её изо всех сил, и нашла, как удобно держать ложку. С палочками долго не ладилось; Сэки предложила пока отложить их, и Гин попросила оставить палочки на тумбе.

Писать оказалось труднее, чем читать. В голове знак был целым. На бумаге он распадался: длинная черта уходила вверх, короткая получалась толстой, а последней уже не хватало места. Гин переворачивала лист и начинала снова. К вечеру обе стороны были исписаны, и она просила новый лист.

Писала она теми же руками, которыми три дня назад училась не раздавить чашку. Образец лежал слева, и его надо было ещё и прочесть; некоторые знаки из образца к ней так и не вернулись, и эти она перерисовывала по черте, не зная, что переписывает.

Однажды ручка покатилась со стола. Гин поймала её в воздухе, посмотрела на свою руку и осторожно положила ручку обратно.

Потом сбросила ещё раз.

* * *

Котори привезли во второй раз через несколько дней после того, как она пошла сама. Он вошёл вслед за Сэки, держа перед собой пакет. Увидел у окна женщину в кресле и остановился в дверях.

Гин сидела, подобрав ноги. Больничные брюки были подвёрнуты, на коленях лежала раскрытая книга. Волосы Сэки собрала ей сзади, но возле правого уха прядь уже выбилась. Котори посмотрел на неё. На пустую кровать. Опять на неё.

— Ну? — сказала Гин.

Он выдохнул.

— Это ты.

— А ты думал, здесь другая сидит, а я под стулом?

Котори посмотрел под стул. Гин фыркнула. Звук получился почти прежний.

В прошлый раз он сидел на этом же стуле, а она лежала мордой к двери, в воротнике. Теперь он подошёл и поставил пакет на тумбу.

— Мне сказали, тебе уже можно свежий тофу.

Гин заглянула внутрь. Тофу. Тот самый, который она любила. Коробка была холодная.

— Садись. А как же твои занятия?

— Отпросился. Меня отвезут обратно к вечеру.

Он сел на край стула, напротив, и продолжал смотреть. Руки положил на колени, потом убрал.

— А хвосты у тебя где?

— Там же, где твои рога, когда ты их не рисуешь.

Котори потрогал волосы над лбом.

— У меня их нет.

— А у меня есть. Потом покажу.

Котори посмотрел на её руки. Гин переложила книгу на тумбу, чтобы ему было лучше видно.

Сэки принесла тарелку и ложку, спросила, нужно ли ещё что-нибудь, и вышла. Гин потянула за плёнку на коробке. Угол выскользнул из пальцев. Она поймала его снова, прижала коробку к тумбе локтем и потянула медленнее. Котори приподнялся.

— Подожди, — сказала она.

Он сел обратно. Плёнка отошла,