Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич

— К сожалению, тетушка, мы с вами не так часто видимся, — Ловласс спешно отстраняется, лохматит челку, отвлекая. — Впредь буду навещать вас чаще, чтобы вы заметили любое мое изменение.

Старики возятся и наконец достают книгу в золотом переплете.

— Держи, — старик подает Ловлассу книгу.

Тяжеленную и большую. Сколько здесь страниц? Тысяча? Две? Мелким шрифтом? Все это придется читать. Мне придется.

— Георг, теперь ты идешь в комнату и не выходишь, пока не впитаешь сакральные знания, — продолжает старик. — А жена…

— Супруга идет со мной, — спешит Ловласс и тут же приобнимает меня за плечи, — Мы теперь всюду вместе ходим. Молодые. Что с нас взять. Насколько мне известно, законы рода не запрещают заниматься совместным чтением.

Старейшины осматривают меня взглядами вечно-недовольной подруги-старейшины, и все же кивают.

— Дорогой муж, — поглядываю на Ловласса исподлобья. — Мы это будем читать целый месяц.

— Неделю, не более.

— Тут тысяча страниц.

— Теперь понимаешь, как тяжело бы мне пришлось с дислексией.

Понимаю. А еще я понимаю, что нас запрут вдвоем в крохотной комнатке. Вдвоем. На несколько недель. Меня. И мужчину. О, подруги-отшельницы, помогите мне, милые!

— Обозначим правила! — вскидываю руку сразу же, как за ними закрывается дверь. — Держим дистанцию. Спим в разных концах комнаты. Никаких прикосновений.

Ловласс смотрит, насмехаясь над моей серьезностью. Но я-то знаю, что делаю.

Осматриваюсь. Комната крохотная. Здесь всего лишь одна кровать с вонючим одеялом, а под кроватью два ночных горшка — синий и розовый. Это комната создана убить любую романтику. Мы здесь сидя-то еле умещаемся, а спать в любом случае придется в обнимку. Опускаюсь на кровать, лохмачу волосы. Почему он не предупредил? Я даже сменную одежду не взяла.

— Вот и наш медовый месяц, любимая, — Ловласс плюхается рядом. — Как тебе гостиница?

— Лучшая из лучших, — ворчу, с трудом сдерживаясь.

— Все для близкого общения.

— Более чем близкого.

— А мне нравится. Оказаться запертым с самой красивой девушкой на свете.

— Еще бы тебе не нравилось.

Самая красивая девушка. Как же приятно, хоть и не к месту! Ловласс кладет книгу между нами открывает на первой странице.

— Начинай, дорогая, — говорит он и прикрывает глаза, готовясь слушать.

И я начинаю.

— Семейная родовая книга древнейшего рода Ловласс, берущего свое начало в династии, — пролистываю несколько страниц, вот тут по делу. — Род Ловласс обладает особой магией, связанной с драконьей кровью и устойчивостью воли. Что ты хочешь найти?

— Все, что мог найти Риз. Он же женился ради этого. Читай, Амелия, и, пожалуйста, не пропускай страницы.

В основном здесь о великом и могучем роде Ловласс. О всяких предках, кто в какого дракона обращался. Отдельные главы есть про близнецов. У Ловлассов это частое явление, они привычные. Еще десять страниц ни о чем, и Ловласс начинает клевать носом, да и я тоже. Сами не замечаем как засыпаем, склонившись над книгой и устроившись головками друг к дружке.

Мне снится община подруг-отшельниц, шепот и голоса. Снится мама, точнее ее силуэт в голубом платье с длинными волнистыми волосами. Сумбурные сны. Когда просыпаюсь, за окном уже ночь. Ловласс рядом. Уложил меня на постель, одеялом накрыл. Сам смотрит горящими глазами, ждет, когда проснусь. Книга давно упала на пол, забытая.

— Привет, — чуть слышно говорит Ловласс. — Ты так сладко спишь.

— Наверное… Но, что ты делаешь?

Ловласс опасно близко, всем телом ощущаю его неровное дыхание. Родное дыхание в чужой темноте. Его рука находит мою. Не надо. Не надо этого, но ладони я не отнимаю. Хотя стоило. Сто раз стоило. Пальцы переплетаются, и по коже пробегают обжигающие мурашки.

— Ты дрожишь, — выдыхает Ловласс, и я спешно отворачиваюсь, ударяясь боком о край кровати.

— Здесь слишком мало места… — начинаю я.

— Знаю, — перебивает он, но пальцы только крепче сжимают ладонь.

Чувствую его возбуждение, всем телом, всеми своими чувствами. О нет. Нет-нет-нет, Ловласс. Да что вообще происходит. Мы же друзья. Добрые друзья, не более. А в голове голос подруги-старейшины.

— Дружбы между мужчиной и женщиной не существует, — нашептывает она. — Мужчина захочет…

Дергаюсь, но Ловласс крепче прижимает. И часть… предательская, слабая часть меня радуется этому. Пусть прижимает, пусть держит крепче.

— Только миг, — шепчет он.

Я зажмуриваю глаза, понимая, что может быть слишком поздно.

Один миг его дыхания на моих губах.

Миг переплетенных пальцев.

Миг мучительной близости, когда хочется всего — и оттолкнуть, и накричать, и притянуть ближе, и раствориться. Когда хочется забыться, стать простой девушкой. О, подруги-отшельницы, за что мне такое испытание!

Ловласс наклоняется ближе. Его горячее, неровное дыхание обжигает кожу, обжигает изнутри. До мурашек. Подруги-отшельницы исчезают со своими глупыми словами, с глупыми советами. Он легко касается уголка моего рта.

Дрожу. Тепло разгорается внутри живота, а голова идет кругом. О, бедная моя голова.

Щекотно. Его язык скользит вдоль верхней губы. Внутри все скручивается, а руки дрожат на его щеке, зарываются в мягкие волосы. Ловласс покрывает поцелуями шею, и я… не могу сдержать легкого стона. Жарко, слишком жарко. Одело падает на пол, прямо на злосчастную книгу, а поцелуи становятся чаще, глубже, настойчивее. Нельзя, нельзя… С предательским наслаждением выгибаюсь и спина касается холодной стены.

— Нельзя, — начинаю я, но Ловласс прижимает палец к моим губам, словно говоря: «Не надо…», и тут же снова похищает дыхание.

Этот поцелуй — самый сладкий на свете яд. Опасный, смертельный. Не бывает простых поцелуев. Не с Ловалссом. Лица соприкасаются, грудь вздымается слишком близко, и я ощущаю его всего. Каждую часть его тела.

— На мне проклятье, — пытаюсь снова, но слова тонут в новом поцелуе.

Его нежная рука медленно скользит мне под юбку, рисуя незамысловатые узоры на бедре. Кожа горит. Я горю.

— А потом он полезет тебе под юбку, — где-то на задворках памяти вещает подруга-старейшина. — Ему будет все мало!

Резко сажусь. Меня колотит, как при лихорадке. Перед глазами огни. Мир вертится слишком быстро. Не остановись я сейчас, не остановилась бы никогда.

— Амелия, — мурлычет Ловласс, но я игнорирую и его голос с будоражащей хрипотцой, и его чувственные губы.

Что я должна чувствовать? Что делать? Винить его? Набрасываться с криками: «Козел! Ты хотел меня использовать!» — как учили подруги-отшельницы? Закусываю губу, губу все еще горящую от поцелуев. Я тоже хотела этого. Предательница. Предательница, предавшая саму себя.

Принимаюсь колотить в двери. Колотить и колотить. Так громко, как получается.

— Прости, — Ловласс садится, поглядывает на меня.

— Забудь, — говорю, продолжая