Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич

— Этого больше не повторится.

— Разумеется, — и за дверь. — Открывайте! Выпустите меня отсюда!

— Вот прямо выпустить? — вскидывает бровь Ловласс.

— Да, прямо так!

Хочу обернуться, хочу увидеть его, но сдерживаюсь. Это все ошибка. Большая ошибка.

— Ты себя не контролируешь, — надеюсь, мой голос звучит ровно. — И, боюсь, сдерживать нас обоих мне сил не хватит.

— Я извинился. Понимаю, для тебя еще слишком рано…

Рано? Он ни во что не ставит мои слова про проклятье.

— Кто мы? — спрашиваю грубо.

— В смысле кто?

— Кто мы друг другу? Ты и я?

— Юридически, мы супруги.

— Друзья, — перебиваю я, — и не более. И ни во что иное это перерасти не должно.

Ловласс молчит, смотрит.

— Я тебе противен?

Он задет. Ну и ладно, пусть хоть сто раз будет задетым, главное, чтобы живым остался.

— Ты мне дорог. В этом вся проблема, ты мне дорог!

— Тогда я совершенно не понимаю, если ты снова заговоришь про проклятье…

Совсем киплю.

— Верь, во что хочешь, — говорю я. — Но спать с тобой я не собираюсь. Я не так воспитана, ясно? Не так. Просто прими это и уважай мой выбор!

— Тебя воспитывали подруги-отшельницы.

— И они хорошо меня воспитали. Да, со своими загонами, но они были правы. Правы насчет всего.

Кроме того, что любви не существует, я надеюсь.

— Даже, — перевожу дух. — Даже, если бы проклятья не было, а оно есть, но, если бы его не было, это все равно было бы неправильным. Мы друг друга едва знаем.

Ловласс слушает. Спасибо, что не перебиваешь. Чем больше говорю, тем больше убеждаюсь в правильности собственных снов.

— Пожалуйста, — мой голос дрожит. — Я не хочу больше возвращаться к этому, ладно? Если тебе не хватает ну… такой жизни… эээ… близости…

Подруги-отшельницы говорили, что мужчинам всегда нужна «такая жизнь», что они без нее не могут, что для них это как дышать, как есть. Сложные эти мужчины, конечно.

— Тогда найди себе кого-нибудь другого, — заканчиваю я. — Найди себе… подружку.

— Ты себя слышишь? Какую еще подружку? О чем ты…

— Прекрасно слышу, — надеваю мысленную маску подруги-старейшины. — Я все понимаю, ты много лет прожил в лесах-болотах, одичал, соскучился по… эээ… женскому телу. Но не надо это со мной, ладно? Не искушай меня.

Его глаза огромные, стоит не дышит. Что за реакция? Я же все верно сказала? Ловласс прячет не то оскал, не то ухмылку и подходит ближе. Нет-нет-нет. Запертое помещение. Мужчина нависает. Горячий мужчина. Внутренний голос начинает кричать громкое и отчаянное: «Аааа!», но Ловласс лишь стучит в дверь.

— Откройте! — кричит он. — Старейшины рода, открывайте уже!

Нам все же открывают. Тетушка Розалина стоит в вечернем халате, смотрит на нас красными, невыспавшимися глазами, недоумевая, как мы посмели разрушить ее блаженный сон.

— Нам нужны разные комнаты, — говорит Ловласс, не глядя на меня.

— Нужны что? Вы ради этого меня разбудили в двенадцать ночи? Голубки поссорились?

— Это нецеломудренно! — почти кричу от негодования.

Старуха-старейшина смотрит не понимая. Неужели мне придется старухе объяснять значение этого слова?

— Вы думаете, что делаете? — продолжаю, захлебываясь словами. — Вы оставили нас двоих в тесном пространстве. Двоих. Ночью. А если бы что-то произошло!

— Что что-то?

— Что-то непоправимое! Между двумя молодыми…

На лице старухи все больше непонимания.

— Да уж, тетушка Розалина, что-то не подумали вы, — на помощь приходит Ловласс. — Мы с Амелией должна изучать премудрости нашего рода, книгу великую читать, а не друг на друга отвлекаться.

Спешно киваю. Хороший аргумент.

— А мы отвлекаемся, — продолжает Ловласс. — Как на книге сосредоточиться, когда рядом моя прекрасная супруга? Такая привлекательная, такая горячая… ты видишь какая она у меня.

— Тогда читай сам, — говорит все еще недоумевающая Тетушка Розалина. — А жена твоя домой поедет.

— Мы хотели читать вместе.

— Тогда читайте вместе. Законы-то какие? Для чтения родовых текстов у нас только одна комната — эта.

— Тетушка Розалина!

Хватаю ее за руку. Женщина женщину должна понять.

— Мы можем что-нибудь придумать? — спрашиваю я. — Пожалуйста. Мы должны что-то придумать. Иначе вместо того, чтобы читать ваши родовые тексты, мы сможем думать только о… пошлостях всяких.

— Пошлостях? — тут даже у Ловласса глаза на лоб лезут. — Ты это назвала пошлостями?

А что? Разве не так? Разве не об этом самом он думал, когда впивался мне в губы. А я? Разве я лучше? Зажмуриваюсь, заставляя себя забыть.

— Пожалуйста, — прошу. — Мы не хотим осквернять это священное место непристойностями всякими.

Осквернить ту дурацкую комнату — это еще надо постараться, но я сказала, как сочла нужным.

— Осквернять? — глаза Ловласса расширяются все больше. — Осквернять?!

— Помолчи, любимый.

— Но любимая, — он поворачивает меня. — Как ты можешь так говорить о…

— Любимый, это священные тексты, вашего рода. Ты прав, абсолютно прав. При чтении нельзя отвлекаться на женщину, даже, если эта женщина твоя драгоценная жена.

— Любимая, а ты не думала подбирать слова? Быть может, ты была слишком резкой.

— Я подобрала те слова, которые сочла подходящими… любимый.

— Я уважаю ваше решение, — неожиданно кивает тетушка Розалина, и на лице ее маска глубокой мысли. — Вам молодым и так не хватает медовых ночей, а тут… добровольно отказаться от плотских утех, ради познания. Это мудро. Георг, ты смог меня порадовать.

— Рад, порадовать, — отвечает Ловласс, сдерживая странные нездоровые смешки. — Все ради рода. Все ради знаний. Все ради любимой жены.

Уже два часа мы стоит перед старейшинами, виновато переступая с ноги на ногу, в ожидании, когда будет готово окно. Старейшины пришли к великолепному решению — сделать окно из той маленькой комнаты в соседнюю — гостевую. В гостевой поселят меня, а Ловласс вынужден будет остаться в комнатушке. Тетушка Розалина не устает рассказывать, как сильно гордится своим племянником, который пошел на большие жертвы ради чистых знаний и чистых помыслов. Так у Ловласса появилось прозвище, которое тут же поспешили записать в родовую книгу.

— Спасибо любимая, — ворчит Ловласс. — Теперь старейшины меня запомнят, как Георга— воздержателя.

Это так нелепо, что даже смешно!

— А много девушек у тебя было? — спрашиваю я.

— Уж побольше, чем у тебя парней.

— Ты бы не хвастал этим, дураком себя выставляешь.

— Дураками ты нас выставила.

Смотрим на охающих переговаривающихся старейшин рода, которые принялись обставлять мою новую комнату.

— Не вижу ничего, чего ты мог бы стыдиться, — замечаю я. — Я горжусь нами.

— Всех на уши подняли.

— Конечно, подняли. Да потому что не дело жить в такой комнате. Вдвоем. Целую неделю. Мы одну ночь-то не продержались, ты чуть не сожрал меня.

— Ты не была против.

— Это все твое