Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич

Столько всего произошло, мир переменился, стороны переменились, но главное лишь одно — мы вместе, и от осознания этого становится слишком тепло и слишком спокойно.

— Я даже не переоделась… — слабо усмехаюсь, глядя на себя.

Тонкая сорочка с мятыми рукавами. Ловласс вытащил меня в этом из комнаты, а потом… я забыла о том, что надо бы переодеться, было не до этого. Интересно, что подумали те стражники, когда увидели меня. Ловласс смотрит на меня и вдруг улыбается — той же улыбкой из прошлого, улыбки с момента нашей встречи, теплой и родной, заботливой и искренней.

— Мои родители, — продолжаю я. — Они… я исчезла, ничего не сказав.

— Я могу отвести тебя домой, если хочешь.

Нет, я не хочу. Только не снова расставаться. Я буду рядом с ним, рядом с Ловлассом.

— Мы просто отправим голубя, — отвечаю я. — Этого будет достаточно. — шепчет он.

Наклоняюсь к нему, легко, осторожно касаясь плеча щекой. Его дыхание обжигает висок. Сильный и родной, мой.

— Мы снимем проклятье, — говорю я шепотом. — И с Риза, и с меня. Все наладится.

Ловласс не отвечает сразу. Только ласково гладит по голове. До мурашек. Вдруг его губы касаются моих так бережно, словно пробуют первую ягоду клубники. Поцелуй не торопливый, не голодный — он наполнен нежностью и теплотой. Поцелуй — обещание. Я чувствую, как по коже бегут мурашки, дрожу изнутри. Мы целуемся, затаив дыхание, закрываю глаза.

Падаем на постель. Его рука на моей талии, моя — на его груди. Он медленно убирает с моего лба прядь, и я повторяю за ним. Отражения друг друга, изголодавшиеся, соскучившиеся.

— Я все еще проклята, — повторяю в очередной раз, словно это сможет обмануть наши чувства.

— Зато я уже нет и смогу сдержаться, — Ловласс щелкает меня по носу и тихонько смеется.

Мы замолкаем, но это молчание наполнено. Мы говорим глазами, пальцами, дыханием. Нам не нужны слова. Утыкаюсь ему в шею и закрываю глаза. Как я прожила без него весь этот год? Только сейчас осознаю, какие бледным было это время разлуки. Я словно жила в черно-белом мире, и только сейчас вернулись краски.

Снизу, будто из другого мира, доносится топот, чьи-то голоса. Затем — музыка, радостный крик. Праздник продолжается, и скоро наш выход. Свекровушка просила — значит это важно.

Ловласс приподнимается, неохотно, лениво. Смотрит на меня с мягкой улыбкой, запоминая меня целиком.

— Нас ждут, — говорю. — Надо бы…

— Надо бы, — соглашается Ловласс и смех тонет в бороде.

— Я тогда…

Пойду к себе в комнату и переоденусь, но договаривать нет смысла, Ловласс кивает. Меньше всего хочется уходить, расставаться. Здесь так тепло, как под пуховым одеялом в стужу. А там, снаружи… Мне словно предстоит уйти в бурю, и так не хочется.

— Ты же больше не исчезнешь? — тихо, с легкой хрипотцой спрашиваю я.

— Больше никогда, Амелия.

Мое имя. Ласковое, нежное. Ловласс поднимается, собираясь идти в омывальню. Часть меня, безрассудная и нетерпеливая хочет быть с ним. Хочет залезть вместе в горячую воду, но это слишком опасно. Опасно для нас обоих. Все будет, надо только снять с меня проклятье.

— До встречи, Амелия.

— До встречи, Георг. До встречи.

Он склоняется ко мне и легко касается губами лба. Уходи, Амелия. Уходи, скорее! Прочь. Закрываю глаза и спешно покидаю его комнату. И пусть между нами невозможно большего. Пока невозможно. Но сердце больше не колотится в тревоге неопределенности — оно бьется с надеждой. Я жду. И точно знаю. Мы отыщем выход. Однажды.

Медленно, шаг за шагом, спускаюсь вниз по лестнице, к гостям. Здесь пахнет свечами, выпечкой, вином и жаренным мясом. Касаюсь деревянных перил, старое дерево, теплое, гладкое. Вспоминаю свой первый прием. Эти ступени тоже помнят. Тогда я испуганно сжимала подол платья, сердце билось в горле, а в животе сливались страх и злость. Я говорила себе снова и снова, что заслуживаю быть здесь, что я красивая, что смогу быть счастливой. Я вспоминала подруг-отшельниц и скучала. Тогда я чувствовала себя чужой.

Сейчас — всё иначе. В груди разливается уверенное тепло. Ловлассы больше не враги. Они — моя семья. А мой муж…

— Ты прекрасна, — вдруг слышу у самого уха.

Вздрагиваю, сердце подскакивает, но не от страха, от предвкушения. Я не заметила, как он подошёл. Ловласс умеет незаметно появляться, это бы напугало любого, но только не меня. Останавливаюсь. Тело рефлекторно выпрямляется — ситуация требует держаться гордо, даже когда я тону в его голосе.

Он подходит ближе. Я чувствую его тепло за спиной. Его пальцы мягко обхватывают мою руку, теперь я готова. Точно готова. Спуститься и улыбаться, возможно, произнести речь или станцевать. Я готова на все.

— Спасибо, — шепчу, не зная, за что именно.

За то, что жив. За то, что здесь. За то, что вернулся. За то, что простил. За то, что он рядом со мной.

Поворачиваюсь, рассматривая его. Георг Ловласс собственной персоной. Благородный сын благородной семьи. Сейчас, когда исчезла маска дикаря, я отчетливее вижу, как он изменился за наш год разлуки. Да, он все еще тот же самый мужчина, которого я помню до дрожи в коленях, до боли в груди, до невыносимого ожидания. И одновременно — незнакомец с уставшими глазами и покоем во взгляде. Он стоит рядом, и я рассматриваю, как в первый раз. Прямой, благородный нос будто высечен скульпторами. Без бороды отчетливее видно, как впали щеки. Теперь отчетливее видны четкие скулы.

Волосы зачесаны назад, безукоризненно — ни одного выбившегося локона. Так делал Риз, но… Георг не Риз, и это будет понятно каждому, кто взглянет в его глаза. Ловласс открыл высокий лоб, на котором теперь пролегла тонкая вертикальная морщина — след бессонных тяжелых ночей, след борьбы со своим разумом. Ловласс выглядит старше, и это… завораживает. Он история, книга, которую хочется прочитать.

— Твой шрам, — тянусь ко лбу и легко касаюсь шрама на брови.

Теперь видного. Возникнут вопросы.

— Мой, — отвечает Ловласс и дарит мне тихую улыбку. — Мне больше не надо никем притворяться.

Я не могу отвести взгляда. Сердце бьется все быстрее, а Ловласс замечает мой взгляд. Георг Ловласс вернулся. Настоящий Георг Ловласс.

Весь сегодняшний день кажется безумным сном, и с каждым вдохом становится все труднее скрыть, как дрожат пальцы, как предательски сжимается в груди, я сжимаю его руку, словно проверяя — реально ли все это или сон… Реально. Невозможно, но реально. И мы входим в зал.

Праздник. Беззаботный и веселый. Торжество забвения. Смех, музыка,