Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

Глава 3

Двенадцать призов — четыре судна-генератора и восемь танкеров — это двенадцать капитанов, и каждому следовало объяснить его ближайшее будущее: быстро, доходчиво и желательно без стрельбы. Четверых я взял на себя. Остальных восьмерых отдал Пападакису и уже через минуту убедился, что распределил роли правильно.

— Танкер, третий в ордере! Да-да, ты, красавец! — гремел Айк в общем канале так, что мембраны динамиков на моём мостике жалобно похрустывали. — Я вижу твой реактор! Каждый градус разогрева вижу! Ещё пол-оборота маршевых — и я сниму тебе корму по самую надстройку! У меня главный калибр с утра скучает, а скучающий грек страшнее стреляющего!

На тактической карте отметка танкера, за секунду до этого начавшая едва заметно выползать из ордера, замерла, подумала и виновато вползла обратно.

— То-то же, — сменил Айк гнев на милость. — Стоишь, дышишь, телеметрию держишь открытой. И не зли меня: у меня плохая наследственность.

Айк Пападакис был в своей стихии. За следующие десять минут он пообещал расстрелять три танкера целиком, два капитанских мостика отдельно от танкеров, одного старпома отдельно от мостика и чью-то оранжерею в жилом отсеке — с особым, подчёркнутым цинизмом. Ни одного выстрела при этом не прозвучало, и я знал, что не прозвучит: Айк скорее позволил бы отпилить себе руку, чем сжёг гражданское судно вместе с экипажем. Однако капитанам конвоя об этом знать было неоткуда. Капитаны слышали хриплый бас, в котором клокотала неподдельная эллинская ярость, видели за этим басом лёгкий крейсер с «расчехлёнными» орудиями — и верили сразу, целиком и всерьёз.

Особенно Айку удался разговор со старпомом одного из «китов», рискнувшим заикнуться о конвенциях о защите гражданских судов. Айк выслушал его молча — целых пять секунд, что по меркам Пападакиса равнялось часу глубокой медитации, после чего с чувством сообщил, что конвенции он глубоко уважает, чтит и держит в рубке на почётной полке. Рядом с ними, добавил он, находится пульт управления его орудийными батареями, и к чем потянется его рука, зависит исключительно от поведения собеседника. Старпом больше в эфире не появлялся.

— Как говорил мой дед, — Айк переключился на закрытый канал, и голос его мгновенно опустился до нормального, почти домашнего, — хороший крик экономит плазму. Дед, правда, кричал на деметрийских коз, но принцип универсальный.

— На коз, значит.

— Деметрийский козы, Александр Иванович, — самые недисциплинированные существа во Вселенной. Сразу после капитанов торгового флота. Возвращаюсь к работе.

И общий канал снова наполнился громом.

Я тем временем занимался скучной половиной дела. Все трофейные суда оставались под управлением собственных экипажей: высаживать призовые партии мне было некем и незачем, поэтому каждый капитан получил короткую инструкцию — держать позицию, держать телеметрию открытой и не проявлять инициативы. Инициатива, как я объяснил, единственный товар, за который сегодня расплачиваются на месте.

Капитан головного судна-генератора вышел на связь последним. Немолодой, грузный, с лицом человека, которого жизнь повозила по всем торговым трассам сектора. Прежде чем заговорить, он снял фуражку и медленно вытер платком совершенно сухой лоб.

— Господин контр-адмирал, экипажи у нас гражданские, — произнёс он наконец. — Контракт на перевозку, а не на войну. Сопротивления не будет.

— Не сомневаюсь. Взамен мне нужна сущая мелочь: грузовые декларации и честные ответы.

Ответы того стоили. Телеметрия трюмов легла на мой экран аккуратными столбцами, и столбцы рассказали больше, чем рассказал бы любой пленный штабной офицер. Шесть танкеров были полны под пробки — интария в них плескалось столько, что хватило бы прогнать целый флот через половину национального сектора Империи. Два оставшихся шли полупустыми: их содержимое армада Суровцева уже выпила, прыгая сюда через две звёздные системы сразу.

А дальше начались подробности, ради которых я и затевал этот разговор.

— Откуда топливо, капитан? Имперские склады в «Сураже» стоят пустыми не первый день.

Капитан помялся ровно две секунды.

— Сами, наверное, уже знаете… с фортов, господин контр-адмирал. Перекачивали прямо на месте с бака каждой крепости. Приказ командующего: форты осушили до технического минимума.

Вот оно. Я откинулся в кресле и почувствовал, как между лопаток медленно распускается узел, о существовании которого я до этой секунды не подозревал. Значит, я оказался прав. Суровцев добыл топливо для своего броска единственным доступным способом — слил его с крепостей Константинова Вала, оставив их с сухими баками. Решение красивое, смелое и совершенно самоубийственное, если кто-нибудь посторонний доберётся до этого топлива раньше, чем оно вернётся в его корабли. Посторонний, к слову, уже добрался и даже успел оформить приз.

Я прикинул расклад ещё раз, теперь уже цифрами. Без этих танкеров у армады Суровцева оставалось интария на манёвры внутри системы — и ни на один подпространственный прыжок. Ни обратно, ни за подкреплением, ни вдогонку за нами. Восемь танкеров и четыре «кита» превращали его грозную армаду в самый большой в секторе неподвижный гарнизон. Воевать можно числом, умением, отчаянием — но ещё никто не научился воевать без горючего.

— Что ещё осталось в «Сураже»?

— Девять вымпелов, господин контр-адмирал. На ремонте у центральной планеты, возле доков.

Девять кораблей в доках Суража-4 — это не резерв, это очередь в лазарет. Я поблагодарил капитана с искренностью, которая напугала его сильнее всех угроз Пападакиса, и закрыл канал.

Теперь к тактической карте. За двадцать минут, прошедшие с момента, когда «Афина» и «2525-й» покинули ордер Хромцовой и оседлали конвой, сектор успел перемениться, и я неторопливо, с удовольствием просмотрел его заново.

Агриппина Ивановна доиграла свою партию до конца и вышла из-за стола. Её гордые подранки, так и не сделав по дивизии Сухомлинова ни единого выстрела, вернулись на прежние координаты и сжались там до предела — корабль к кораблю, борт к борту, настолько плотно, что отметки на карте сливались в одно зелёное пятно. Мгновение назад она изображала нападение, не имея сил напасть; теперь готовилась к обороне и делала это уже без всякого театра. Дышащая на ладан эскадра, вставшая в глухую защиту, выглядит жалкой ровно до той минуты, пока не вспомнишь, что эта эскадра только что парализовала втрое превосходящие силы, не потратив ни единого заряда.

А на противоположном краю карты, у фортов, шла война без ультиматумов и спектаклей — настоящая, с огнём и разменом.

На мостике «Елизаветы Первой» уже полчаса никто не садился. Контр-адмирал Зимина стояла у тактического стола, и со стороны могло показаться, что золотые крейсеры Суровцева она разглядывает с чисто академическим интересом. Выдавали её только руки: маленькая ладонь лежала на поручне стола, и костяшки на ней давно побелели.

«Золотые» шли красиво — этого у гвардии Суровцева не